Чтение онлайн

Бордовый синяк под левым глазом, ссадина на щеке, грудь расцарапана вдоль и поперек, будто по коже не женские ноготки прошлись, а пропахали садовые грабли с заостренными зубцами. Казакевич утешил себя тем, что сегодняшней ночью, когда он глянул на себя в треснувшее зеркало в сторожке Клычкова, то выглядел ещё хуже. Ночью из зеркала на него смотрел человек с перекошенным от ужаса лицом. Забрызганный кровью, перепачканный землей незнакомый человек, больше похожий на черта, на дьявола, взявшего выходной в аду.

Казакевич умылся холодной водой, смазал ссадину лосьоном и сел на бортик ванной. Неужели все это ему не приснилось, не привиделось в страшном сне? Он бы дорого отдал, чтобы забыть ночной кошмар. Но жизнь не ученическая тетрадка, испорченных страниц из неё не выдерешь, не перепишешь.

Он вышел на кухню, устроился за столом. Чайник ещё теплый, жена ушла на работу четверть часа назад. Передвигаясь неслышными кошачьими шагами, из коридора прокрался брат жены Петя. И что это человек, находясь в отпуске, поднимается такую рань? Сейчас начнет приставать с вопросами и просьбами.

– Что это у тебя с глазом? – спросил Петя.

– Ночью в ванне на куске мыла поскользнулся, – бездумно соврал Казакевич. – Я думал, ты уже домой улетел.

– Еще не вся культурная программа выполнена.

Петя уселся напротив родственника, уставился на него и начал грызть печенье. Казакевич налил себе чаю и расплескал воду. Болезненная внутренняя дрожь, засевшая в нем со вчерашней ночи, не отпускала.

– И куда думаешь сегодня двинуть? – спросил Казакевич.

Очень хотелось отправить Петю куда-нибудь подальше со своих глаз, чтобы не раздражал бессмысленным мельтешением по квартире, глупыми расспросами и жалобами на угнездившуюся в нем дурную болезнь.

– Пока не знаю. Думал, ты чего предложишь.

– Ну вот, опять начинается. Дай говна, дай ложку…

– Я серьезно.

– У тебя триппер, ты живешь на уколах, – отрезал Казакевич. – Подумай, что я могу предложить? К женщинам лучше не приближаться. Кабаки мы уже все обошли. Везде одно и то же. Представь ненадолго, что ты порядочный человек, и сходи в Большой театр. Там на венерические заболевания не проверяют. Посмотри балет или оперу послушай. Что там в программе?

– Не интересовался.

Петя кисло улыбался. Проскучать весь вечер в партере Большого, разглядывая костлявую балерину, изображающую лебедя, или наблюдать какой-то танец с картонными саблями под музыку Хачатуряна… Такая перспектива не будоражила воображение, не раздвигала горизонты, а выглядела унылой и даже пошлой.

– Мне поработать надо.

Казакевич встал, вышел из кухни, заперевшись в кабинете, лег на диван. Он закрыл глаза и накрыл голову подушкой. Но картины вчерашней ночи, словно кинокадры, проплывали перед глазами. Картины яркие и выпуклые.

Вот он стоит на воздухе, отвернувшись в сторону, ждет, когда Клычков закончит разбираться с Тимониной. Но что-то пошло не по сценарию, что-то сорвалось. Возможно, Тимонина увидела занесенный над головой обрезок водопроводной трубы. Успела увернуться. До Казакевича донесся истошный тонкий крик, звон разбитой посуды. Казакевич поднял глаза, Ирина Павловна выскочила из дома. Следом за ней кинулся Клычков с обрезком трубы.

– Держи суку, – заорал он.

Пара секунд – и женщина исчезла бы в темноте ночи. Ищи её потом, свищи. Но Ирина Павловна, отбежав два десятка метров от сторожки, споткнулась. Высокий каблук свернулся на сторону, сломался, Тимонина упала на землю. Лежа на боку, она сбросила туфли, чтобы вскочить и дальше бежать босиком. Но Клычков уже подоспел. Обрезок трубы описал в воздухе полукруг. Тимонина откатилась в сторону.

Тут Казакевич, вышедший из столбняка, бросился вперед. Но Тимонина успела встать. Подбежавший Казакевич наскочил на нее, толкнул плечом, сбил с ног. Падая на землю, Ирина Павловна, увлекла за собой и бывшего любовника. Вцепилась острыми когтями в его грудь, разорвала рубашку в лоскуты. Казакевич, оказавшись сверху, изо всех сил вывернул руку женщины, но Тимонина даже не вскрикнула от боли.

Вся эта дикость происходила в полной тишине. Только Клычков, старый козел, тяжело сопел, он бегал вокруг сцепившихся на земле людей, выбирая позицию, чтобы не промахнуться, половчее двинуть женщину железякой по голове. Тимонина оказалась настолько сильной бабой, что с ней не всякий мужик смог бы тягаться. Она освободила запястья из медвежьих объятий Казакевича, коротко размахнувшись, несколько раз больно ударила его кулаком в лицо.

Мелькнула мысль, что Тимонина высадила ему левый глаз. Он схватился за разбитое лицо. Ирана Павловна, как змея, выскользнула из-под него, вскочила на ноги, метнулась в темноту. Но тут Степаныч, наконец-таки не промахнулся.

Лежа на земле носом вниз, Казакевич услышал хруст сломанной кости, словно сухая ветка на яблоне обломилась. Он отжался от земли, сел, рукавом вытер кровь с лица. Тимонина ползла, приволакивая за собой сломанную ногу. Стоявший над ней Степаныч методично наносил удары железной палкой. По спине, по боку, по рукам. Один, другой, третий… Тимонина распласталась, замерла на горячей земле. Степаныч размахнулся…

Через пару минут все было кончено. Трясущимися руками Казакевич вытащил из кармана пачку сигарет, насилу прикурил от вибрирующего огонька зажигалки. Он встал с земли.

– Что же ты, Степаныч, – Казакевич не нашел нужных слов, чтобы выразить свои эмоции, свое недовольство, свое возмущение неуклюжими действиями Клычкова. – Что же ты наделал, мать твою в душу. Ты ведь чуть её не упустил…

Клычков хотел ответить, что «чуть» не считается. Но неожиданно для самого себя сделал горькое признание.

– Стар я стал, – развел руками сторож. – Глаз уже не тот. И рука не та. А она молодая сука, здоровая, ловкая.

Степаныч исчез в темноте и вернулся с двумя лопатами, заступом и большим электрическим фонарем. Сторож осветил тело Ирины Павловны, Казакевич отвернулся.