Чтение онлайн

Он протянул руку, и Тоарсен, капитан императорской гвардии и бывший Воробышек, стоявший до этого неподвижно, пришел в движение. На уровне груди он руками в перчатках держал большой меч, заранее спрятанный за помостом императора.

Это не был меч Форана. Пришлось отправиться в оружейную и просмотреть десятки мечей, прежде чем нашелся подходящий.

Форан взял меч и поднял его – почти пять футов заново заостренной стали, торчащей из великолепной двуручной рукояти. Грозное оружие – хотя в битве он предпочел бы что-нибудь полегче.

Форан позволил всем рассмотреть меч. Кое-кто из септов нахмурился и распрямился, но большинство выглядели скучающими. Он знал: они ждут речи. Риторика – вот обычай, а меч – всего лишь экзотическая побочная деталь.

– У Нас нет полного списка смертей, причиненных этими людьми, хотя среди них смерть Нашего отца и Нашего дяди. Поэтому Мы назовем имена тех, кто погиб, защищая Нашу жизнь. – Эти имена он запомнил задолго до того, как решил использовать их здесь. Ему казалось, что человек должен помнить имена тех, кто отдал за него жизнь. И назвал имена пятнадцати Воробышков. Потом имена десяти людей, принадлежавших Авару, септу Легея, пришедших ему на помощь. – И клан Ронжера Библиотекаря… – восемь имен. Он дошел до конца этого списка, и только тогда многие септы поняли, что имена принадлежат Странникам.

Два его советника – Герант и Авар, оба септы, – посоветовали ему назвать эти имена. Политикой Совета на протяжении столетий было устранение «бича» – Странников. Но эти люди тоже погибли за него, и Форан решил, что их имена послужат доказательством вины обвиняемых.

– Первый человек, погибший в ту ночь, не получит от Нас справедливости. Леди Мирцерия из Теллериджа, дочь прежнего септа Теллериджа, умерла под пытками, которые применял к ней ее отец. Она умерла, чтобы сохранить Нашу тайну, чтобы Мы могли довершить падение Пути. Мы хотели бы, чтобы Теллеридж ответил за свои преступления, но он умер в тот день, и умер слишком легко.

Пока он говорил, два стражника, специально подобранные для этого дела, сняли статую жеребца с его почетного места и сдернули вышитое покрывало, обнажив холодный гранитный камень.

Форан кивнул, и охранники септа Дженни подвели его к камню. Они сбили его с ног и прижали к граниту, так что голова свисала. Все это было проделано гладко: сказывались почти непрерывные трехдневные тренировки.

Септ, обвиненный в предательстве, должен пролить кровь в зале Совета. Традиционно император разрезает его руку, позволяя капнуть крови. Обычно в тот же день следует обезглавливание – во дворе дворца, в специально отведенном месте. Но были и исключения.

Обеими руками Форан высоко поднял над головой старый меч. Кожаная головка эфеса позволила руке не скользить, когда он опустил меч, созданный, чтобы рубить, а не фехтовать или парировать удары, и перерубил шею септа Дженни.

Все произошло так быстро, показалось Форану, что Дженни даже не понял, что с ним происходит.

Кто-то закричал – но не протестующе, а от неожиданности и шока. И когда он повернулся лицом к ним, к Совету септов, то увидел, что наконец полностью завладел их вниманием.

В наступившей тишине Форан позволил им как следует всмотреться в императора, с мечом в руке, с разбрызганной вокруг кровью; позволил запечатлеть эту картину в уме и в сердце, чтобы она перекрыла воспоминания о слабаке, каким они его считали.

Лицо его оставалось бесстрастным. Помогло то, что это был не первый убитый им человек. «Что бы я ни чувствовал, – яростно сказал он себе, – это не убийство».

Стражники оттащили тело в сторону и накрыли грубой, темной мешковиной – никаких дорогих тканей для этих людей. Когда окровавленный камень опустел, Форан кивнул следующей паре.

После первых трех ему легче стало сдерживать тошноту. Он научился с такой скоростью опускать меч, что большую часть работы выполнял вес его тела. И только раз пришлось ему нанести второй удар, когда септ Сил Холда слишком энергично вырывался из рук стражников, и под удар меча попало его плечо.

Форан ждал, когда унесут очередное тело, и Тоарсен принес чистую влажную ткань и вытер лицо императора от крови и пота; и это тоже Форан тщательно отрепетировал заранее.

Он не хотел, чтобы септы видели безумца, опьяневшего от крови; перед ними император, готовый убивать, чтобы защитить империю, человек, чьей силы следует бояться.

Наконец упало последнее тело.

– Именем Форана императора приговор приведен в исполнение. Да будут тела сожжены и развеяны по четырем ветрам. Пусть никто не сможет воспеть их путь к столам богов. Да будут забыты их имена.

Форан так никогда и не узнал, кто произнес эти слова. Должен был произнести он – он сам их написал, но он говорить не мог. Вытер меч об одежду последнего казненного и вернул его Тоарсену.

Не глядя по сторонам, Форан вышел из зала. Кисел, второй капитан императорской гвардии, и Авар, септ Легея, шли за ним почетным караулом.

Выйдя из зала, Форан пошел быстрее, продолжая по возможности сохранять императорское достоинство. Он был благодарен сопровождавшим его людям: они не сказали ни слова.

Оказавшись в своих апартаментах, Форан схватил миску, подготовленную заранее как раз для этой цели, и его вырвало. Закончив, он вытер лицо, прислонился к ближайшему столбу и прижал лоб к холодному камню. Он хотел остаться в одиночестве. Хотел оказаться где угодно, только не здесь.

Авар протянул ему чашку с водой.

Форан прополоскал рот и выплюнул воду в миску.

– Ты был прав, – сказал Авар. – Я ошибался. Ни один из тех, кто находился в зале, никогда не забудет происшедшее.

Форан хотел забыть, но знал, что не сможет. Авар прав. Кто-то коротко и энергично постучал в дверь.

– Входите, – сказал Форан, узнав стук.

Вошли септ Геранта и брат Авара Тоарсен. Тоарсен по-прежнему держал меч, но в ножнах и на плече.

«Вероятно, глупо, – подумал Форан, – что из четырех человек, которым я полностью доверяю, хорошо знаю только одного». Бессознательное орудие в руках мастеров Пути, стремившихся ослабить и поработить императора, Авар был первым проводником, а затем и собутыльником Форана. Однако он так и не достиг вершин разложения, которых достиг сам Форан. Как в золотой монете, упавшей в грязь, в его друге было что-то чистое и сверкающее, и запачкать это оказалось невозможно.