Чтение онлайн

– Мам, я вернусь часа через два. Ладно?..

Приближалась выписка из больницы. Мишкин молчал и ни о чем не расспрашивал. Молчали и все вокруг, а стало быть, всё было ясно. Конечно, сказать все же надо. А как? Мы в России привыкли уходить от правды. Предпочитаем скрывать, зря людей не тревожить. «Мы скрываем, потому что самые гуманные» – и безумно гордимся собою. Вот и выстраиваем стену фальши перед самым главным – перед уходом… или переходом в иной мир. И теперь уж совсем запутались, не понимая, что в нашем деле доброе, а что дурное. Раньше, хоть косвенно, церковным ритуалом сообщали уходящему о возможной встрече с неведомым, готовили к…

У постели сидит Илья. То помолчат, то по пустякам поговорят.

– Скажи, а что там на воле с водкой? Действительно, перекрывают кран?

– Да, бред! Идиотизм просто: в печати, на телике слова «выпить», «водка» не найдешь – исчезли начисто. Сейчас начнется наркомания, токсикомания. Денег нет и взять неоткуда, водка, родимая, хоть немного спасала.

Илья что-то говорил, так и эдак рассусоливая тему. Мишкин долго молчал, думал что-то свое, потом наконец прервал ординатора:

– Нет. Ты не прав. Молодежи надо перекрыть трубу. Их не допустить. А алкоголики пусть переходят на что угодно. Молодежь, дети – их спасать.

– Да они за таблетки схватятся. Дураки подкинут им.

– Дураки!.. Нет, это по-другому называется. А трубу детям надо перекрыть… Ну, а что Шувалов сказал? Что они нашли, что сделали?

Ба-ах! Вопрос был неожиданным, как выстрел из-за угла. Пуля-то давно была в стволе на самом выходе. Илья растерялся.

– Молчат… Понятно, – не дождавшись ответа, протянул Мишкин.

– Как это молчат? – Илья собирался с мыслями. – А что, Шувалов не говорил с вами?

– Он, небось, Сашке с Галей рассказал и счел миссию завершившейся. А те, пожалуй, считают, что я еще не созрел. А-а! О чем говорить. Судьба. Так что там?

Илья понял, что отступать некуда. Но предварительно, там в закулисьях, в стороне от постели больного, они договорились о приблизительной схеме… ну не вранья, а, скажем, ухода от полной правды. Ведь Мишкину врать нелегко.

– Не понимаю, почему не говорили. Вам-то, Евгений Львович, и так все ясно. Рак Фатерова соска. Иссек. Вот и все. Наверное, слово «рак» стеснялись произнести.

Мишкин молчал, изучая трещинки на потолке возле лампы. Потом посмотрел в окно и, не глядя на Илью, резко произнес:

– Врешь. Для Фатерова соска я последние два месяца слишком плохо себя чувствовал. А желтуха была бы сразу…

Илья уткнулся взглядом в пол и мысленно взмолился о пощаде. И снова не дождавшись ответа, Мишкин продолжал как бы сам с собою:

– Да, ладно. Какая разница. Иссекли, говоришь? Черт их знает. Желтуха-то прошла. Но ведь и от паллиативной операции проходит… Ладно, к черту. Сказано же: многие знания – многие печали. Работать надо…

– Вот так, – оживился Илья. – Сразу? Вы настоящий большевик, шеф.

– Ненавижу, когда меня так кличут. Терпеть не могу это слово!

– Какое – «большевик» или «шеф»?

– «Большевик» – это ирония и насмешка. Потому и не люблю. А «шеф» – серьезно…

Вошла Галя. И сразу к делу. Дело всегда помогает отвлечься от главных дум и проблем. Делаешь, значит знаешь; а знаешь – думать не надо. Знаю – молчу и делаю. А Галя знает – нужна капельница. Хотя, может быть, она и не нужна уже. Но лучше знать, что надо делать. И Галя за капельницу.

– Жень, зачем отказался от капельницы? Надо сделать напоследок.

– Что – зачем?! Живот не болит. Функционирует нормально. Рана зажила. Температуры нет. Какую интоксикацию ты хочешь победить? По показаниям и знаниям надо лечить, Галина Степановна, а не по эмоциям и вдохновениям.

Такой спор был Гале на руку. За годы совместной жизни к подобной манере разговора она уже привыкла и приспособилась.

– Ладно дурака-то валять. Я тебя прошу. Завтра выписываемся. Сегодня сделаем последний раз.

Мишкин испепелил жену взглядом, потом покривился и махнул рукой.

– А, с тобой говорить, что в Стену Плача стрелять. Делай как знаешь… Как хочешь.

– Ну при чем тут Стена Плача?!

– Ну, делай, делай! Лучше делать, чем думать.

Разумеется, капельница была наготове. Медленно начала поступать жидкость в вену. Галя болтала с Ильей о несущественном, в то же время регулируя темп вливания. Так и шло – трепались быстро – чтоб не говорить о важном, капало медленно, хотя и это тоже было уже несущественно.

Неожиданно Евгения Львовича стало трясти. Так иногда бывает – не частое, но и не уникальное осложнение, которое может случиться при любом переливании жидкостей. Мишкин до глаз накрылся одеялом, посинел – Галя побледнела. Кинулась класть грелку к ногам. Из-под одеяла торчал один негодующий глаз. Оттуда же донесся и приглушенный голос:

– Ну, добилась своего? Всякое напрасное лечение наказуемо, Галина Степановна. Выдерни иголку к чертовой матери!

Галя не знала куда спрятаться от этого сверкающего глаза. Конечно, капельница не была уж таким лишним и ненужным мероприятием, да ведь не поспоришь – он страдает, он все понимает, он всегда был старше ее умом и пониманием. Он во все времена пиявил ее молодостью, хотя и молодость ушла, да и сам он когда-то легко пренебрег этим недостатком, избрав ее в жены.

Много лет назад, на заре их совместной жизни, и тогда еще совместной работы, попал к ним в ночи на дежурстве – в то время они не расставались ни днем ни ночью – тяжелый больной с так называемой автотравмой. В это понятие входили все повреждения, получаемые при аварии. ДТП, как теперь, подражая суконному языку милиции, норовят сказать даже интеллигентные врачи. И уж, конечно, вписать в «Историю болезни» – а ведь когда-то и этот документ назывался человечнее: «скорбный лист».

Больной был плох. Переломанная нога лежала в шинке, но не конечность в первую очередь должна была занимать бригаду. Тяжесть общего состояния давали ушиб мозга и какое-то повреждение в груди. Состояние ухудшалось, и к утру Евгений Львович внутренне уже сдался. Галя настаивала на пункции грудной клетки. Мишкин объяснял, что тяжесть в первую очередь связана с травмой головы, и тут, судя по всему, они будут бессильны. Это сейчас в общую хирургию можно вызвать бригаду нейротравматологов. А тогда хирурги на дежурствах в большей степени были универсалами, и Мишкин готовился к трепанации черепа с весьма малыми шансами на успех. Но Галя продолжала нудить, настаивая на пункции плевральной полости.