Чтение онлайн

— Вот и добре. Готовьтесь! — сказал Шеин, вставая и заканчивая военный совет.

*…………*………….*

Вацлав Михал Михалевский хотел славы и признания. Он был из-под Быхова и потому кроме славы, его желания убивать московитов подпитывалось еще и жаждой мщения.

Михалевский состоял в свите Иеронима Ходкевича и считался отличным поединщиком и неплохим командиром хоругви пятигорцев [легкая конница из черкесов, переселившихся из Северного Кавказа и в меньшей степени литвинов]. Такая хоругвь была только одна на все войско, что пришло к Смоленску. Вацлав гордился своими бесстрашными, часто и дикими в драке, воинами, потому старался соответствовать и быть командиром по признанию воинов, а не только лишь по назначению.

Когда состоялся набег на Быхов русской татарвы, ничем не отличающихся от крымских людоловов, Михалевского не было в городе, иначе расклад сил, по убеждению Вацлава Михала, был бы явно не на стороне русских. И он тогда лишился многого. Ладно, дом был разграблен, Иероним Ходкевич исправно платил своим людям и жалование было положено неплохое, нажил бы новое добро. Трагичнее было иное — мать и сестра, оставшиеся в Быхове, а еще и невеста. Первая жена Михалевского умерла при родах, так и не разродившись, и он уже присмотрел себе молодую шляхеточку, которая через год могла бы стать уже невестой.

Что стало с сестрой, которой исполнилось только семнадцать лет и сам Вацлав подыскивал ей партию для замужества, мужчина не знал, но чувствовал, что ничего хорошего с привлекательной девушкой в плену не будет. А мать умерла. Сердце не выдержало и в одном переходе от Быхова, русские людоловы ее оставили.

Так что крови! Много крови хотел забрать пан Михалевский, как и воины его хоругви, многие из которых так или иначе, но имели связи и имущество в Быхове.

— Пан ротмистр, слышу я что-то! — сказал заместитель командира хоругви пятигорцев, младший сын героя Ливонской войны Темрюка Шимковича, Баязет Шимкович.

У этого воина был феноменально развит слух, да, впрочем, и зрение и наблюдательность. Михалевский, порой думал, что тут не обходится без колдовства, но отряд только выигрывал от «волшебства» Баязета.

— Всем молчать! — шепотом, но достаточно громко приказал ротмистр.

Приказ расходился цепочкой по всем воинам.

Вацлаву поручили в ночи занять позиции в березовой рощи, в месте, где она почти примыкала к первому оборонительному рву крепости. Командование считало, что этот участок — самый верный для того, чтобы его использовать и для лихих вылазок, и при сообщении защитников Смоленска со шпионами. Да и нужно было проверить вероятность того, можно ли пробраться максимально близко к первой линии обороны московитов.

— А ну, тишком! — незнакомый голос, говоривший на русском языке, резанул слух Михалевского.

— Где? — шепотом спросил ротмистр у Шимковича.

— Вон, оттуда, — Баязет указал рукой в сторону первого смоленского рва. — Три десятка, может чуть больше, если есть те, кто умеет ходить в лесу. Идут шумно.

— Командуй на обхват! Пошли людей, чтобы привели коней к опушке рощи, на случай, если еще какой отряд московитов будет перебираться через ров. Тогда мы стреляем из луков, пистолей и уходим, — расписал свой план Михалевский.

Пятигорская хоругвь не стала входить в березовую рощу на конях. Во-первых, полная луна и их силуэты на конях были бы видны, во-вторых кони в лесу чаще помеха. Хотя для тех воинов, которыми командовал Вацлав Михалевский, в лесу — все помеха. Пусть тут были уже дети тех воинов, что ранее предпочитали горы и жили среди них, эти люди уже выросли в Литве, но никакой подготовки действий в лесу, воины не имели.

— Взух! — просвистела стрела, пущенная пятигорцем, после отмашки Михалевского.

— Вз-взух, — другие воины пустили свои стрелы.

Все пятигорцы в хоругви Михалевского были великолепными лучниками, предпочитавшие лук со стрелами огнестрельному оружию. Вместе с тем, были и воины с пистолями, потому предрассветную тишину нарушил и грохот выстрелов.

— Назад! — кричал Николай Александрович Порыцкий, поведший четыре десятка воинов на вылазку.

С крепостных стен особо зоркие смогли увидеть какие-то шатры, явно хозяйственного назначения, как раз не сильно далеко от березовой рощи. Вот поджечь эти шатры, или, что лучше, взорвать в них пороховые бочки, и было задачей для Порыцкого. Но еще он должен был отвлечь все силы на себя и уходить березняком, уводя максимальное количество ляхов.

— Стой, московит! — прокричал Михалевский, но его призыв не был услышан.

Лишь, когда Порыцкому стало очевидным, что он окружен, Николай Александрович дал приказ прекратить сопротивление. Да и почти ничего не могли противопоставить русские воины профессиональным стрелкам-пятигорцам. В русском отряде было только шесть пистолей и они уже выстрелили, а время на перезарядку стрелкам не дали. Были еще пять арбалетов, но их хозяева были убиты первым же выстрелом.

— Кто головой у вас? — выкрикнул князь Порыцкий.

Михалевский не только знал русский язык, в его семье, он был родным. Отец Вацлава говорил с сыном и на польском и на русском. Мать же была русинкой и польского не знала. Поэтому ротмистр прекрасно понимал, что спрашивает русский.

— Я! — выкрикнул из-за березы Михалевский.

— А что прячешься, словно тать? — спросил Порыцкий, решивший с честью умереть, или как-то понять обстановку и суметь сбежать.

В любом случае нужно выяснить и сколько противника и может потянуть время. Выстрелы прозвучали, и Николай Александрович знал, что за первым валом находится полусотня воинов прикрытия, которая, когда будут отступать вышедшие на вылазку, могла дать слаженный залп по преследователям.

— А я тут! — сказал Михалевский, выходя из укрытия на поляну, куда вынудили выйти русских. — И я твой судья, я твоя смерть! За мать, за невесту и сестру, за то, что пришли в мой дом и разграбили его…

— Это после того, как ляхи убивали и грабили русские деревни и города? Насиловали наших баб и юных девиц? Когда Брянщина обезлюдила? — нашел в себе смелость и силу ответить Порыцкий, повторяя слова Козьмы Минина, что слушали все смоляне зимой, когда Козьма Минич приезжал в город и проводил идеологическую работу.