Укус
Шрифт:
В скором случилась и эта охота на лося, приведшая к столь трагичному повороту в жизни всего семейства. Волк не впервые сталкивался с таежным, длинноногим скороходом, всегда спокойным и выдержанным в своих устремлениях. Но то бывало зимой, когда одолевавший голод порой вынуждал идти на риск, а сейчас лишь начало осени. В это благодатное, солнечное время сохатые покидали болота и уходили в сосновые боры, на грибы. К тому же, сбивало с толку хитроумное поведение лося. Обычно, они принимали бой сразу, лишь отойдя в удобное для защиты место и, непременно чувствуя, что схватки не избежать. Старый, мудреный опытом лось, все же уходил от прямой стычки; однако не спешил и не помышлял отрываться. А хищник терпеливо искал удобного случая, но его все не было и гонка затягивалась- томила.
Какое-то время, следом шла волчица, в надежде на удачный и быстрый исход, опыт и силу своего партнера. Однако вскоре повернула обратно, оставив преследование
Малыши не надолго оставались одни, но все же и при коротких отлучках они не смели покидать столь не приспособленное для игрищ убежище. Наказ был строг, а ослушника непременно ждала легкая, но действенная трепка. Таков был порядок, которому учили с раннего, шаловливого детства. Этого требовала суровая, волчья жизнь, полная лишений, тревог и терпения. Не приучишь- смерть… Только осторожность и повседневная борьба помогают хищнику выжить, а призвание матери- учить малышей столь нелегкой науке.
Волчица спешила к логову и, словно повинуясь чьей-то воле, все ускоряла и ускоряла свой бег. Есть в сокрытых глубинах каждой материнской души предчувствие беды, грозящей ближнему, в те роковые минуты, когда она действительно приходит. Незримой нитью передается тревога от матери к детенышу, от сердца к сердцу; сосет точащей болью, обостряясь порой до нестерпимого желания увидеться, убедиться в благополучии ближних, вновь обрести счастливую уверенность и покой.
Теперь, в смутной надежде на удачу, волк преследовал жертву один.
Новое жилище, устроенное наскоро, на остаток осени, было даже просторнее прежнего, хотя в уюте и скрытности сильно уступало. Зима вот- вот, а там волки объединятся в стаю; так проще пережить суровые нападки безжалостной стужи, легче кормиться и едва вставшим на ноги молодым, малоопытным, но задиристым подъяркам. Брать первые, суровые уроки жизни и, оттачивая мастерство, терпеть сообща, страдать и мучиться от ран и пировать над телом убитого животного, не сумевшего на этот раз постоять за себя в неумолимой и неотступной схватке с природой.
Приваленное сухим валежником и свежим облетом многоцветной листвы, среди пучков однообразного ивняка, нора оставалась невидимой и едва не ускользнула от зорких глаз заботливой волчицы. Ее и выбрали. Ухоженное жилище стало сухим и теплым; приветливым, особо в пору дождей и непогоды или при встрече родителей, вернувшихся со свежей добычей. То были пушистые птицы, причем самые разнообразные, мелкие, полуживые мышки, либо старый, измученный бегами заяц, а то просто- молодой и глупый.
Отгорела разноцветием теплая и короткая осень. И вот уже ее поздняя, не приветливая пора, срывая желто- оранжевые шали с лиственных деревьев, бросала их к подножью вечнозеленых; снимала головной убор, прощаясь на долгую, холодную зиму.
Посветлел горизонт. Заголубело небо. Прозрачней стала лесная ширь, яснее даль. Вот и наступил тот страшный, судный день, события которого поведут нас по тайным, тенистым тропам сострадания, любви и ненависти к ближнему, нетерпимости к злу с которым мы сталкиваемся на протяжении всей нашей жизни, подчистую задумываясь:
«А будет ли ему конец?»
И, порой сами же, не замечая того, роняем из своих ладоней, в благодатную почву, семя зла, давая ему верный шанс взрасти и дать потомство… С чувством исполненного долга, веем по ветру жизни то, что породили. А разлетевшееся, станет тем же способом ранить и бередить чистые и доверчивые сердца. Пусть бросивший семя знает о неотвратимости расплаты, но задумайтесь!!!…
Причиной тому могло быть сострадание; оно же достойно прощения…
В тот злосчастный, тревожный день, оставленные одни, резвясь и играя, волчата, незаметно и неосторожно увлекшись, выбрались из темного укрытия. Кубарем катаясь у самого входа, их одолевало буйство и азарт; беззаботно и легко повизгивая, они барахтались, боролись и в счастливой суете попросту не замечали того, что происходило окрест. Под мягкое, едва слышное ворчание, глаза щенков лучились озорными, желто- зелеными огоньками. В их юных душах резвилась и рвалась наружу любовь к ближнему, родному, радуясь жизни, теплу и свету. Счастливое детство, чье бы оно ни было, походит на солнышко над полем; оно и дарит, и корит, и свидетельствует…
Что привело сюда рысь? Может след, может голод или громкая возня волчат, а может могучая кошка, прогуливаясь, случайно набрела на малышей? И то, и другое осталось загадкой.
Волчица застала рысь возле норы. Все трое детенышей были задавлены и лежали ничком, разбросав еще не окрепшие, тонкие лапки по сторонам; кому как довелось. Старший, весельчак и задира, каким помнила его мать, встретил ее горьким оскалом с широко раскрытыми, остекленело-мутными, погасшими глазами, словно жалуясь на жуткий, смертный страх, унесший безвозвратно их невинные жизни. Мертвые, они молчали у ног разъяренной матери.
Долгая и жестокая схватка походила на ураган пронесшийся в пустыне, на шквал обрушившейся безудержной и слепой ненависти, столь внезапно настигший обоих; без жалости и надежды на отступление. Рысь уходила окровавленная и до неузнаваемости потрепанная, сильно припадая на левую, переднюю лапу. Перекушенная, она почти висела, болью напоминая о себе при любом неловком движении. Шерсть гордой и независимой лесной красавицы уже не отливала, как прежде, удивительным серо-дымчатым серебром, при каждом ее мягком и плавном движении. Хищница слабела, теряя силы и надежду добраться поскорее до безопасного, укромного места, где можно было бы отлежаться, умыть окровавленную пасть, забыться долгим, усталым сном.
Рваное в клочья ухо непрестанно сочило алой, липкой кровью; рана была на столь серьезна, что усталая рысь то и дело мотала головой, в тщетной надежде избавиться от стойкой, неотвязной боли, перемежавшейся со слабостью, сковавшей и овладевшей ею всецело. Преодолевая смертельную усталость, она спешно, превозмогая боль и, следуя природному инстинкту самосохранения, удалялась от места схватки. Светлого времени суток оставалось мало, а случайная встреча с любым хищником пугала ее. Тут и под кроной дерева не укрыться. Слабеющий дух рыси подчинен был лишь одному насущному желанию; отлежаться, зализать раны, обрести былую свежесть и силы.