Чтение онлайн

Зинаида рассказала, что маленькая Маша имеет влияние на свою спившуюся мать. Когда ей хочется сладкого, она стучит кулачком по столу — «Сникерс! Я хочу сникерс!»

Польская католическая церковь была полностью отреставрирована. Все расходы взяло на себя польское правительство. В одной из пристроек была открыта библиотека, там же находился детский сад и социальные службы. Все было сделано чисто и привлекательно. Пожилая дама, взявшаяся провести нам экскурсию, была милой и вежливой. Мы попали под ее обаяние. Было заметно, что после реставрации церкви ее жизнь приобрела новый смысл. Она показала нам портрет отца основателя на стене. Во время моего первого визита в Москву, Игорь злобно сорвал цветное фото молодой монахини на стенде для объявлений. Это была красивая девушка, позади нее стояли дети в одежде скаутов. Наверное, это был какой-то молодежный слет.

В России были самые красивые дети из всех, которых мне довелось встречать когда-либо. Маленькие девочки носили белые бантики. Взрослые гордо расхаживали со своим потомством по городу. Я часто вспоминал знаменитый роман «Детство» и его автора, который был отцом большого количества детей. У современных авторов я тоже встречал хорошие книги о детстве, я имею в виду Чарльза Буковского и Эдуарда Лимонова с его автобиографическими произведениями «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй». Мне даже не приходилось просить Вольфа снимать детей, он и без того это делал.

Писательница Лариса Шульман показала мне в прошлый приезд шикарный ресторан «Украина», в огромном зале которого мы были единственными гостями. Здесь было полдюжины официантов и уборщиц, бесцельно слонявшихся по залу. Мы заказали два салата и две банки немецкого пива. Я заплатил 23 бакса.

Слева у входа находились однорукие бандиты. На сцене к вечернему выступлению готовился вокально-инструментальный ансамбль. Когда мы выходили из ресторана, мы посмотрели на окна Белого Дома, который находился напротив. Там горели свечи и огоньки фонариков.

Спикер парламента Хасбулатов и генерал Руцкой, последние приверженцы парламентской демократии, курили и пили водку в ожидании мести уральского козла Ельцина. Штурм Белого Дома был не за горами. Перед рестораном тусовали военные.

— Они подтягивают армию из провинции, — с презрением сказала Лариса.

Через несколько дней, проходя мимо, я видел огромные черные пятна копоти на белом фасаде здания парламента. Наступило новое время. Это были не западные игры с альтернативным занятием пустующих домов, здесь был расстрелян парламент, заявивший о свержении диктатора. Это стоило жизни также одному французскому журналисту.

У меня было много денег во время моего первого посещения России, но в Вену я воротился со 100 долларами. Я не понимал, как я спустил за месяц полторы штуки. Я отказывался от посещения кабаков после того дорогого удовольствия. Водку и сигареты я покупал в дешевых киосках. Это были ничтожные суммы. Американские сигареты стоили полбакса, тогда как во второй приезд они стоили уже бакс.

Доллары я прятал теперь в специальный кожаный пояс-сумку, купленный еще в Вене. Это был последний писк человеческой хитрости в средствах защиты от грабителей. Но это принесло мне лишь неудобство — на животе у меня возникло страшное раздражение. Боль заставила меня зайти в аптеку. Чтобы объяснить, в чем дело, я расстегнул брюки. Продавщица издала вопль ужаса.

Предложенная мне мазь оказалась немецкой. Но она не помогла. Мама Игоря дала мне русскую. Затем в своем багаже я откопал австрийскую. Спустя несколько дней мне стало лучше. Воспаление почти бесследно прошло. Я перестал чесаться и пользоваться поясом, который я засунул назад в свою джинсовую сумку.

Немецкую мазь из аптеки я поставил на забор соседнего парка и стал за ней наблюдать, полагая, что на нее кто-то позарится. Но мазью никто не интересовался. В двадцати метрах от себя я заметил пьяного мужика. Он рассекал пространство, словно бумажный кораблик на ветру. Он шатался и падал.

Я наблюдал, как он безуспешно пытается встать. Он ползал на четвереньках. Вольф пил свое пиво у соседнего киоска. Я не позвал его. Убогие не любят, когда их фотографируют. Наконец мужик встал на ноги, но тут же наебнулся опять. Я понял, что теперь ему больше уже не подняться.

Вольф был недоволен тем, что посещение кладбища и встреча с друзьями Татьяны затягивали наше пребывание в Москве.

Изначально мы предполагали пробыть в Москве ровно десять дней, чтобы затем отправиться в Питер. Там нас ожидала важная миссия — посещение сквота художников на Пушкинской 10.

В итоге, подумав, он угомонился, предвкушая посещение московского кладбища, обещавшее ему интересные снимки.

Лариса Шульман организовала нам встречу с матерью Татьяны, а также с ее двумя подругами и дочерью одной из них, но сама не приехала. Две женщины скорбно подошли к нам у выхода из метро и спросили — не являемся ли мы теми, кого они ждут.

Меня представили матери, которая, встав со скамейки, в рыданиях бросилась мне на грудь. Она целовала меня, выкрикивая фразы, которые означали:

— О, спасибо, что вы пришли, господин Гюнтер! Как это ужасно! О…

Не зная, чем ее утешить, я лишь печально уставился в небо. Тогда она схватила мою руку и принялась гладить. Говорившая по-немецки девушка Дарья, которая знала Татьяну в качестве лучшей подруги своей матери, записала мне свой московский номер телефона, и свой мюнхенский адрес.

Когда мы расставались на платформе метро, я пожал всем руки, а мать расцеловал в обе щеки.

Какой же я был поц! Я обиделся на нее за то, что она не захотела поселить меня у себя, я сердился за то, что мне придется снова поселиться в мрачных рабочих кварталах на Малой Грузинской, где условия жизни были далеко не так хороши, как у Тани. Мне просто хотелось с ней говорить, ведь она была такой блестящей собеседницей.

Квартира Тани имела два балкона, гостиную, спальню, комнату ее сына, кухню, прихожую, коридор, ванную, туалет и, возможно, еще одну комнату, которую я не заметил…

Кроме того, мы любили друг друга, по крайней мере, я. В конце своего последнего письма она написала — «целую». Это было началом моей катастрофы, я обиделся, когда она отказала мне в постое. Тогда я сказал, что поеду в Питер. Из рая она погрузила меня в ад.

Если бы в то утро после нашей первой ночи никто не пришел, мы продолжали бы любить вечно, потому что у нас не было бы причины прекратить это. Теперь, когда я хотел беседовать с Таней, я должен был сам задавать себе вопросы и сам же отвечать на них.