Чтение онлайн

Его честь тоже пришел в ужас, когда я сообщил ему о своем решении. «Не волнуйтесь, — сказал я, — я признаю себя виновным, но поблажки мне не нужны». Он был не в силах это понять, а я — ему объяснить. Я так хочу — только и всего. Корабль Аполлона с увитым лавром бортом отплыл на Делос (Аполлон родился на острове Делос, священном для него. Лавр — растение Аполлона.), вот и я должен отсидеть свой срок. «Кстати, Мак, — сказал я, — по моей милости Чарли Френч остался без своей тарелки. — Шутки он не понял, но на всякий случай улыбнулся. — Между прочим, когда я бросил ее в машине, она была еще жива, — сказал я. — Мне не хватило мужества ее прикончить. Собаку и ту добивают». (Все это чистая правда — поистине нет конца моим излияниям!) Он кивнул, стараясь скрыть отвращение. А может, страх? «Крепкий народ, — сказал он. — Такие умирают долго». Затем он собрал бумаги и направился к выходу. Мы обменялись рукопожатиями — ситуация того требовала.

Да, чуть не забыл. Оказывается, Чарли Френч скупил по дешевке картины моей матери, затем продал их втридорога Бинки Беренсу, затем выкупил их за гроши у Бинки и перепродал Максу Молиньюксу. Что-то в этом роде. Не все ли равно? Темные делишки, темные делишки. Довольно об этом.

Время идет. Я поедаю время. Я воображаю себя эдаким червем, что спокойно и методично поглощает будущее — то, что на воле принято считать будущим. Мне никак нельзя предаваться отчаянью, той абулии (Абулия (греч. ) — патологическая слабость воли, безволие), которая постоянно угрожала всему, что я когда-либо пытался делать. Я так долго смотрю в пропасть, что иногда начинает казаться, будто, это пропасть всматривается в меня. У меня бывают хорошие дни, а бывают плохие. Я думаю о тех чудовищах, среди которых, совершив преступление, я очутился, об убийцах, мучителях, гнусных подонках, что стоят и смотрят, как все происходит, — и порой мне приходит в голову мысль: а не стоит ли просто взять и поставить точку. Но у меня есть обязательство — мой срок. Сегодня в мастерской я ощутил ее запах — резкий, металлический, его ни с чем не спутаешь. Это запах порошка для чистки металлов — в тот день она, должно быть, чистила серебро. Я был так счастлив, когда определил этот запах. Все казалось возможным. Казалось даже, что наступит день, когда я проснусь и в дверях, ведущих в темную комнату, ту самую, что не выходит у меня теперь из головы, появится ребенок, девочка, которую я узнаю сразу, без тени сомнения.

Сейчас весна. Даже здесь мы чувствуем ее, чувствуем оживление в воздухе. На окне у меня стоят цветы, я люблю смотреть, как они питаются светом. Суд состоится через месяц. Долго он не продлится. Газетчики будут разочарованы. Я решил было попробовать опубликовать мои записки. Но нет. Я попросил инспектора Хаслета приложить эту исповедь к моему делу вместе с другими официальными документами. Он сегодня побывал у меня, здесь, в камере. Хаслет собрал исписанные страницы и взвесил их на ладони. «Это и есть моя оправдательная речь», — сказал я. Он скосил один глаз. «А тут есть про то, что вы ученый? — спросил он. — И про то, что давно знакомы с дочкой Беренса, и что деньги занимали, тоже есть?» Я улыбнулся. «Это моя версия, — сказал я, — и я ее буду придерживаться». Хаслет засмеялся. «Будет тебе, Фредди, — сказал он. — Сколько тут правды?» Он первый раз назвал меня по имени. «Сколько тут правды, инспектор? — переспросил я. — Тут все правда. И все неправда. Все — стыд. Один сплошной стыд».