Улыбка льва
Шрифт:
— Всего лишь приличный маркетинг и связи…
— Ну да… — соглашается он.
— Завтра же уволю вертихвостку!
— Не неси ерунды.
— Ага… значит, все-таки сознался!
— За два года ты совершенно не изменилась… — Леонт почти признает свое поражение.
— Зато ты стал женским угодником и льстецом.
— Не усложняй ситуацию…
— Мне нечего усложнять, я вижу тебя насквозь. Я знаю, зачем ты сюда явился.
— Зачем же?
— Ты хочешь перехватить у меня Гурея. Последние лет семь он не может провернуть без меня ни одной операции.
— Мне все равно. — С какой стати Леонт будет оправдываться.
— Зато мне не все равно! — кричит она.
Пеон испуганно прячет свое сокровище в кулаке.
— Я забыл позвонить… — Леонт поднимается с каменным лицом.
Но Анга намертво, как наручники, впивается в его запястья и признается:
— Мне сегодня чего-то тошно…
— Все, с меня хватит, эксперимент подошел к концу, — говорит Леонт.
— Не уходи, посиди со мной, — просит она.
В переводе это значит: "Давай позлословим еще, что тебе стоит".
— Меня ждет Гурей, — отвечает Леонт.
— Гурею нет до тебя никакого дела, кроме твоего последнего ученического романа, его ничего не интересует, ты же знаешь — он сплошной эгоизм.
Леонт помнит: она никогда не в восторге от его работ."… тебе дано писать только в стол…" — обычно заканчивает она.
Бриз с моря приносит лишь легкую прохладу.
Гитарист за столиком Мариам поет:
Но прежний опыт говорит мне смело,
Что царство этой оторопи белой
Пройдет. Пусть, пелена за пеленой,
Скрывая груды опалы лесной…
По пояс… [4]
"Где же Тамила?" — думает Леонт, опускаясь на стул. Он слегка раздражен. Разговор с женой действует, как хинин — сколько ни запиваешь, горечь остается. К тому же после разговора с девушкой его мучает раскаяние.
Ага, я же говорил, напоминает Мемнон. Наперед заданные установки лишают маневра.
На этот раз ты прав, — соглашается Леонт.
— Скажи мне, почему ты такой бесчувственный? — спрашивает Анга.
4
Стихи Роберта Фроста. (пер. Г. Кружкова)
— Что?.. — Леонт поворачивается и чувствует, как по его лицу предательски расползается ехидство — оказывается, она еще не прекратила своего занудства.
— Смотришь, смотришь на тебя, и не поймешь, с какого бока тебя есть!
— Не воспринимай меня так серьезно, — просит он с той долей искренности, которая уместна в данный момент и которая помогает сохранить чувство равновесия даже с Ангой.
— Не думаешь ли ты, что я навязываюсь? — теперь она решает, что лучше обидеться.
— Разумеется, нет, — заверяет ее Леонт как можно честнее, — с чего ты взяла?
— Всегда такое ощущение, что ты беседуешь еще с кем-то, — бурчит она, отворачивается и бросает в пространство: — Даже если на этой площади взорвется вулкан, то и тогда ты останешься невозмутимо-пошлым, чугунный столб!
У Леонта начинают ныть зубы, он отворачивается и изучает рисунок на стволе платана. Стоило возвращаться сюда, чтобы слышать подобные откровения. И через сто лет ничего не изменится.
— Каждый день я спрашиваю себя, долго ли это продлится, — внезапно произносит Анга абсолютно нейтральным тоном.
— Что именно? — без энтузиазма уточняет Леонт, подумывая, как бы достойнее улизнуть.
— Вся эта канитель! — она горестно обводит рукой сидящих за столиками, — и то… и то… — показывает на пальмы и далекое море.
Леонт ничему не удивляется.
— Бурая лемонита… — произносит Анга и отрешенно замолкает на высокой ноте.
— Несомненно… — соглашается Леонт.
Ему кажется, что она впадает в состояние абсанса. Он наклоняется и осторожно заглядывает ей в глаза. Рот у нее приоткрыт, и оттуда выплывает странное облачко, без запаха и цвета. Оно раздувается, и Леонт, как в объективе, видит за тонкой мыльной пленкой зеленые рожицы.
— Меня больше интересует альбедо океана, — говорит Анга.
— Что это такое? — спрашивает Леонт.
— Не знаю, — отвечает Анга, — просто красивое слово. Но если оно изменится, мы замерзнем.
Леонт разглядывает зеленые рожицы.
— … Последнее время мне снится, — вдруг доверительно, не меняя тона, произносит она, — что я лишаюсь зубов. Наклоняюсь — они сыплются — целая горсть, а потом всю ночь вставляю, вот так, — она показывает. — Иногда я боюсь, что это случится днем. Что если у меня какая-нибудь болезнь? А? Все врачи сволочи!
— Мне кажется, — пробует найти нужный тон Леонт, — ты несколько сгущаешь краски.
Те, в шаре, вяло копошатся.
— И ты тоже! Все вы в сговоре! — Она снова замолкает удрученно.
Зрачки у нее странно расширяются, и он видит в глубине их черную бездну с зеркальцем отсвета.
— … А потом, когда их наберется горсть, приходит черт и начинает торговаться. Я страшно боюсь продешевить. Вдруг он обманет? Ты не знаешь, в какую цену моляры?
— Бесценная вещь в нашем возрасте…
— Так я и знала! Нет, я не смогу пережить!..
— Главное — не волнуйся! — Леонту становится ее жалко.
— Даже крест не помогает… пятно на асфальте… В следующий раз я точно не вернусь, зацеплюсь где-нибудь. Какое сегодня число?
Шар медленно пропадает в кронах деревьев.
Самое время выпустить обжору, — подсказывает Мемнон.
— Кстати, — роняет Леонт, — ты не заметила, где Платон? Где этот лакомый кусочек женщин? Плато-о-н!
Он почти уверен, что с Ангой сейчас что-то произойдет — слишком растерянный у нее вид.