Управитель
Шрифт:
Шереметьев не отставал — его частое захлебывающееся дыхание звучало сразу у меня за спиной. Мы пробежали под окнами, из которых один за другим высовывались наши озадаченные сокурсники. Многим не захотелось покидать общежитие и бегать под проливным дождем, чтобы узнать, кому это там приспичило надрываться ни свет, ни заря. Но я не раз слышал подобные крики и знал, что ничего хорошего они не предвещают.
Дождь лил, как из ведра. Он быстро намочил одежду, которая теперь неприятно липла к телу. Пока я прорывался сквозь кусты, мокрые ветки хлестали по лицу. Но сейчас мне было не до них — крик все не смолкал и рвался к мрачным небесам высокой, бьющей по ушам нотой.
Выскочив на полянку, я сразу же увидел одну из служек Академии. Совсем еще молодая девушка стояла на месте, неотрывно глядя на что-то, сокрытое от меня травой. Бледная как снег служка кричала, что есть мочи, и заливалась слезами. В ее широко распахнутых глазах отражался дикий страх.
— Тихо! — я схватил девушку за плечи и резко встряхнул, выводя из шокового состояния.
Она, наконец, перестала кричать, но рот так и не закрыла. Только уставилась на меня перепуганными глазищами.
— Объясни… — отпустив девушку, я повернулся и замер, тихо пробормотав. — Вот же чёрт…
В высокой траве лежала женщина в форме гувернантки. Судя по всему та, кого я видел вчера. Сорванные с нее панталоны лежали в стороне, задранная юбка обнажала полные широко раздвинутые ноги. Пуговицы на груди были расстегнуты и испачканы кровью из жуткой рваной раны, в которой белели сломанные ребра.
— Что… — догнавший меня Шереметьев едва не споткнулся, увидев то, что видел я. Парень побледнел сильнее, чем обычно, и согнулся в три погибели, пытаясь унять приступ рвоты.
— Я проснулась от холода, — залепетала молодая девчонка. — Окно настежь открыто, а соседки нет. Никто ее не видел. Пошла искать и… — вновь подступившие слезы сдавили горло служки.
— Иди и позови Распутина, — жестко велел я, пресекая очередной приступ паники у девушки. Наверняка, крик уже переполошил всю Академию, но мне нужно было избавиться от лишних ушей и переговорить с Шереметьевым. — Скажи, что на территории произошло убийство.
— Но… мне… как же… это… — замямлила она.
— Живо! — рявкнул я так, что служка вздрогнула и опрометью бросилась через парк, в сторону здания Академии.
— Что же делается-то?.. — Шереметьев поборол свой приступ и теперь осторожно подошел к мертвой женщине.
Я сделал то же самое. Чуть прикрытые, словно от удовольствия, глаза гувернантки смотрели вверх, где небо скрывали густые желтые кроны. Бледное лицо не выражало ни боли, ни ужаса, а бескровные губы и вовсе застыли в счастливой улыбке. Это никак не вязалось с той болью, которую должен испытывать человек с разорванной грудиной.
— Почему она улыбается? — вслух спросил Шереметьев. — Ей не было больно?
— Она могла умереть до того, как с ней сделали это… — я обошел вокруг тела, глядя по сторонам в поисках зацепок.
Шереметьев опустился на колено и потянулся пальцами к ране на груди мертвой женщины.
— Лучше не трогай, — предостерег я его. — Это место преступления.
— Но, — парень одернул пальцы, но продолжал смотреть на жуткую рану. — У нее… сердца нет.
— Есть, — пробормотал я, увидев в траве неподалеку нечто алое. — Вот оно лежит.
Шереметьев нервно сглотнул, выпрямился и медленно подошел ко мне, словно ступая по минному полю. Он осторожно раздвинул мокрую траву дрожащими руками и тут же отшатнулся.
— Оно не целое, — пролепетал он, зажимая рот тонкими пальцами.
— Ага, — я тоже это заметил. — Кто-то вырвал его и откусил кусок, после чего выкинул.
— А почему не доел? — часто заморгал Николай.
— Откуда мне знать? — я только пожал плечами. — Не понравилось, видимо.
— И кто же мог такое сотворить? — Шереметьев уставился на меня, в надежде получить хоть какие-то ответы.
— Возможно, наш общий знакомый, — оглядевшись и убедившись, что нас никто не слышит, я все равно понизил голос. — Ночью я видел, как князь Зорский вышел из этого парка сначала с молодой гувернанткой, а потом на ее место пришла, кажется, эта несчастная. Я еще подумал, что наш сокурсник — тот еще сердцеед, но мне и в голову не пришло, что это в прямом смысле…
— Лев, безусловно, любит женщин, — Шереметьев все же справился с волнением, — но не до такой степени. То, что он развлекается с гувернантками, — для меня не новость. Но он не мог такого сотворить.
— Уверен? — я вскинул бровь.
— Более чем, — решительно кивнул Шереметьев. — И я прошу пока никому не говорить о том, что вы видели его ночью. Дайте мне хотя бы сутки, чтобы попробовать во всем разобраться.
— Если князь не виновен, то ему нечего бояться, — утаивать информацию от следствия мне вовсе не хотелось.
— Но это может испортить его репутацию. Князя непременно выгонят из Академии и возьмут под стражу до выяснения обстоятельств, а если его вину докажут…
— То гувернантки в Академии смогут спать спокойнее, — мрачно закончил я.
— Граф, молю, — Шереметьев посмотрел мне в глаза. — У меня не так много друзей, и Лев один из них. Он и так на плохом счету у Распутина. Давайте сначала сами во всем разберемся. Я… — он не договорил, так как мы услышали приближающиеся торопливые шаги.
Первыми до нас добрались четверо солдат в мундирах и при оружии. За ними одетым в черное призраком, сильно хромая и опираясь на трость, поспешно вышагивал Распутин. Помимо хромоты на правую ногу, я заметил бинты на его левой руке, а на прикрытом черными спутанными волосами лбу появился свежий ожог.
Солдаты деликатно, но настойчиво оттеснили нас с Шереметьевым в сторону и принялись осматривать тело. Наставник же, наоборот, прошел мимо мертвой гувернантки, бросив на нее лишь косой взгляд, и встал перед нами.
— И почему же я не удивлен? — он исподлобья уставился на меня своими темными глазами. — Почему, стоит вам появиться, как происходит что-то скверное?
— С вами это скверное и без моего появление случилось, — я кивком головы указал на забинтованную руку мужчины.
— Это мы обсудим позднее, — Распутин небрежно одернул широкий рукав, скрывая в нем травмированную кисть. — А сейчас я хочу узнать все, что вам известно.