Урман
Шрифт:
Стоявшие под холмом Кудеславовы родовичи, которые меньше слышали, а главное, не своими руками пожгли хоть и ворожих, а все-таки живых людей, опамятовали прежде самого Кудеслава.
Тренькнула тетива, другая; весело да коротко прогудели стрелы, и едва не сбивший Мечника с ног голый мужик, вскрикнув, ткнулся лицом в поросший редкотравьем песок.
И еще один похожий вскрик донесся откуда-то с другой стороны холма. А потом еще один. А потом — пронзительный вопль, обрубившийся коротким хряским ударом отточенного железа в живую плоть.
Услыхав за спиною стремительный налетающий топот, Кудеслав отпрыгнул, крутнулся на месте, хватаясь за рукоять меча. Но меча у него больше не было.
Мимо пронеслись двое — похоже, последние из спасшихся от огня. Один в красной хазарской рубахе, второй вовсе голый, зато с топором в руках.
Кинувшись следом, Мечник заорал:
— Живьем! Одетого непременно живьем!!!
Его не услышали. Именно в этот миг с треском просела одна из кровель; к небу еще выше прежнего вскинулся чадный багровый вихрь…
А вот другой крик услыхали все оцепившие подошву холма со стороны старичного берега. Один из родовичей, повернувшись спиною к склону, отчаянно выкрикивал что-то веселое, указывая пальцем на прибрежную заросль камыша — продолжавший крепнуть пожар высветил наконец и ее.
Меж камышовыми стеблями виднелся острый вздернутый нос большого челна. За ним смутно темнел другой. Наверное, и все прочие были там же.
Вот оно, общинное достояние!
Нашли!
Возвратили!
Никто уже не помнил о ворогах. Редкая цепь общинных воинов разорвалась, оборотилась к старице. Двое-трое Мечниковых родовичей кинулись ломиться сквозь камыши, торопясь пощупать обретенные челны своими руками, — куда только подевался страх перед Болотным Дедом да железноклювыми воронами!
А два уцелевших врага добежали почти до подножья, и тот из них, кто был с топором, мчался прямиком на словно бы заснувшего Белоконя.
Выдернув из-за голенища нож, Кудеслав рванулся на помощь волхву. О топоре обезмеченный Мечник то ли забыл, то ли просто не поднялась рука взяться за хозяйственную вещь как за оружие (может, еще и горшок напялить на голову вместо шлема?!).
Он бы успел — ну, не он, так нож, готовый серой ластовицей вырваться из уже вскинутой для броска руки.
Но волхв справился сам.
Внезапно очнувшись не то от дремы, не то от каких-то тягостных раздумий, хранильник обеими руками приподнял посох, будто бы отпихнуть хотел размахнувшегося топором мужика. А через миг Мечник собственными своими глазами увидел конец волховского посоха, который выткнулся из голой спины нападавшего. Успел, значит, хранильник за время праздного ожидания снарядить посох подарком изверга Слепши…
Тем временем красная рубаха умелькнула вдоль берега старицы по направленью к реке. Вятичский воин, оказавшийся на пути беглеца, не то что ловить его не попробовал — оттолкнул даже, спеша туда, куда и почти все прочие: к челнам.
Вдогонку последнему уцелевшему ворогу бросился один Мечник.
Хазарская рубаха… Поди, не прост человек, одетый в то, что даже из Волковых мог позволить себе только сам Волк. Не прост… Боги ведают, удастся ли стрясти хоть что-нибудь путное с языка уже захваченного охоронника (которого, кстати, вполне могли упустить ошалевшие от радости братья-общинники). Удастся — не удастся… Упустили — устерегли… Плевать. Этот, в рубахе-то, наверняка знает куда как больше!
Беглец ни разу не оглянулся, однако же он наверняка слышал настигающий хруст валежника под Мечниковыми сапогами.
Слышал…
Что же с того? Босиком да без штанов даже этакой светлой ночью по лесу не больно побегаешь… Впрочем, нет — именно больно. Кудеслава и то весьма ощутимо хлестали ветви, беглеца же наверняка секли в кровь.
Обтянутая красным спина мелькала совсем близко. Мечник уже примеривался, как бы ловчей ухватить добычу, когда добыча эта вдруг резко метнулась в сторону.
Кудеслав в своем панцире да шлеме был куда тяжелее. Не сумев повторить прыжок беглеца, он пробежал еще несколько шагов по прямой; нога его обо что-то запнулась, над головою послышались шелест, треск…
В самый последний миг сообразив, что случилось, Мечник изо всех сил прыгнул вперед, выворачиваясь из-под рушащегося на голову бревна-давилки.
И тут же перед Кудеславовым взором полыхнуло ледяное свирепое пламя; с оглушительным звоном лопнула небесная твердь, осыпаясь на землю жгучим угольем звезд… И обезмеченного Мечника проглотила самодовольная неспешная тьма.
Он шел по бескрайней равнине, утопая по колено в жухлой бурой траве. Он шел и шел, а в невообразимой дали так же спокойно и непреклонно уходил от него горизонт. И до самого горизонта на равнине не было ничего, кроме идущего невесть куда Мечника Кудеслава, кроме умирающей осенней травы… Нет, там был еще ветер.
Промозглый осенний ветер, порывистый, злой, оседающий на лице и на тусклых пластинах панциря несметным множеством мельчайших капель прозрачной дождевой влаги.
А еще было небо. Низкое, серое, косматое небо. Такое же плоское, как равнина, над которой оно повисло. Такое же бескрайнее.
И еще были голоса. Прозрачные, смутно знакомые, они что-то рассказывали, объясняли, предупреждали о какой-то большой и непоправимой беде…
Он жалел эти голоса, он жалел их почти до слез, потому что не мог остановиться, прислушаться; не мог утешить, объяснив, что не боится никаких бед, — разве способна выискаться беда страшнее той, которая уже приключилась с умершим? Но даже если и способно выискаться что-то непоправимее смерти — все равно. Он, Мечник Кудеслав, не боится и этого.
Потому что с ним опять его меч — привычно оттягивает пояс, тяжело и спокойно похлопывает по бедру, и раз они вместе здесь, на этой равнине, под этим небом с мутным белесым пятном вместо Хорсова лика, под этим влажным свирепым ветром, — раз они вместе здесь, то ничего плохого случиться с ними не может.
Наверняка такое объяснение успокоило бы заботливые добрые голоса, вот только нельзя разговаривать, нужно идти. Вперед да вперед, путаясь сапогами в вялой траве, сгибаясь под пронзительными порывами ветра.