Уроборос (Все вы, зомби)

Роберт Хайнлайн

УРОБОРОС

(Все вы, зомби...)

22.17.
– Пятая временная зона (ВОСТ.) - 7 ноября 1970 - НьюЙорк - "У Папаши". Когда я протирал очередную рюмку, вошел МатьОдиночка. Я засек время - 22.17, Пятая временная зона, восточное время, седьмое ноября, тысяча девятьсот семидесятый год. Темпоральные агенты всегда обращают внимание на время и дату - это наша обязанность.

Мать-Одиночка был двадцатипятилетним парнем ростом не выше меня, обладал не слишком мужественными чертами лица и взрывоопасным характером. Внешность его мне никогда не нравилась, но именно его мне предстояло завербовать. Это был мой парнишка. Я подарил ему лучшую барменскую улыбку.

Может быть, я излишне пристрастен? Не знаю. Но прозвище относилось не ко внешности - просто всякий раз, когда какой-нибудь излишне любопытный тип спрашивал о роде его занятий, он получал ответ: "Я - мать-одиночка". Если Мать-Одиночка был настроен не очень кровожадно, то добавлял: "...четыре цента за слово. Я пишу душещипательные признания читательниц".

Если же Мать-Одиночка пребывал в скверном расположении духа, он ждал, чтобы собеседник позволил себе какую-нибудь шутку на этот счет. Дрался он страшно - так дерутся разве только женщиныполицейские, был мастером ближнего бокса. Это, между прочим, одна из многих причин, по которым он и требовался мне.

Он был под мухой, и выражение его лица говорило, что МатьОдиночка сейчас презирает людей больше обычного. Я молча налил ему двойную порцию "Старого белья" и поставил рядом бутылку. Он выпил и налил по новой.

Я протер стойку.

– Ну как, по-прежнему выгодно быть матерью-одиночкой?

Пальцы Матери-Одиночки стиснули стакан - казалось, он сейчас бросит им в меня. Я опустил руку под стойку, нащупывая дубинку. При темпоральной манипуляции стараешься учесть все, но при таком количестве факторов зря рисковать не стоит.

Он едва заметно расслабился, точнее, едва заметно - для не прошедших спецподготовку на курсах Темпорального Бюро.

– Не злись. Я всего лишь спросил, как бизнес. Если не нравится, считай, что я спросил о погоде. Он кисло посмотрел на меня.

– Бизнес в порядке. Я строчу, они публикуют, я ем. Я налил и себе, наклонился к нему через стойку.

– Между нами говоря, ты неплохо сочиняешь - я читал эти "признания". Тебе просто здорово удается понять женскую точку зрения.

Это был риск - он никогда не называл своих псевдонимов. Но он достаточно завелся, чтобы услышать только конец фразы.

– "Женская точка зрения!"-фыркнул он.
– Да, кто-кто, а уж я ее знаю! Кому как не мне знать...

– Да?..
– с некоторым сомнением спросил я.
– Сестры?..

– Нет. И если я расскажу, ты не поверишь.

– Ну-ну, - кротко сказал я, - бармены и психиатры знают, что нет ничего более диковинного, чем правда. Если б ты, сынок, слышал истории, какие довелось выслушать здесь мне, - ты бы разбогател. Невероятные дела случаются, знаешь...

– Ты даже представить себе не можешь, что такое "невероятно".

– Да ну? Нет, сынок. Меня ничем не удивишь - что бы ты ни рассказал, я скажу, что слыхал истории и почище.

Он опять фыркнул.

– Хочешь поспорить на все, что осталось в бутылке?

– На целую.
– Я поставил на стойку полную бутылку.

– Ну...

Я махнул своему помощнику - мол, поработай за двоих. Мы были на самом конце стойки; тут у меня уединенный уголок с одним только табуретом, а чтобы никто не мешал, я заставляю стойку возле этого места банками пикулей и прочим. Несколько клиентов у другого конца стойки смотрели бокс по телевизору, один выбирал пластинку в музыкальном автомате. Нам никто не мешал - полный интим, как в постели.

– Ладно, - начал он.
– Начать с того, что я ублюдок. Выражаясь культурно (он что, ожидал, что я усмехнусь?) - внебрачный ребенок. Мои родители не были женаты.

– Ну и что?
– пожал я плечами.
– Мои тоже.

– Когда...
– он замолк и впервые посмотрел на меня почеловечески.
– Правда?

– Правда. На все сто процентов. И кстати, - добавил я, - в моей семье никто никогда не женился. И все поголовно - внебрачные дети, ублюдки, если угодно.

– Не пытайся меня переиграть. Ты-то сам женат!
– Он показал на мое кольцо.

– А, это...
– Я показал кольцо поближе.
– Оно только похоже на обручальное; я ношу его, чтобы отваживать бабцов. (Колечко это я купил по случаю у коллеги-оперативника. Антикварная вещь: он привез ее из дохристианского Крита.) Видишь - это Уроборос... Мировой Змей, пожирающий свой хвост вечно и без конца. Символ Великого Парадокса.

Он едва удостоил колечко взглядом.

– Ну, если ты правда незаконнорожденный - ты знаешь, каково это. Когда я был маленькой девочкой...

– Эй, - перебил я, - я не ослышался?

– Кто из нас двоих рассказывает?.. Так вот, когда я был маленькой девочкой... Слушай, тебе когда-нибудь приходилось слышать о Кристине Йоргенсон? Или о Роберте Коуэлл?

– Э-э... изменение пола? Ты что, хочешь сказать...

– Не перебивай, не то не стану рассказывать. Я был подкидышем, меня оставили в кливлендском приюте, когда мне был всего месяц от роду. В тысяча девятьсот сорок пятом. И когда я был... я была маленькой девочкой, все время завидовала детям, у которых есть родители. Позже, когда я узнала, что такое секс... а в приюте, можешь мне поверить, такие вещи узнают рано...

– Я знаю.

– ...Я поклялась, что у моих детей будут и папа, и мама. Благодаря этой клятве я осталась нетронутой - для приюта это почти подвиг. Мне пришлось научиться драться. Когда я стала старше, то поняла, что шансов выйти замуж у меня очень немного, по тем же причинам, по каким меня никто не удочерил. Лошадиное лицо, кроличьи зубы, плоская грудь, волосы сосульками.

– Ты выглядишь не хуже меня.

– Да кого волнует внешность бармена? Или писателя? Но когда берут ребенка из приюта, то выбирают маленьких голубоглазых, золотоволосых дурочек. Позже ребятам нужны груди буфером, смазливая мордашка и манеры типа "о, какой ты классный, крепкий парень!" - Он пожал плечами.
– Я не могла тягаться с такими девицами. И потому решила идти в ДЕВКИ-КИСКИ.