Шрифт:
Глава первая
Я не люблю человечество. Особенно по понедельникам. По понедельникам его несовершенство бросается в глаза. И не только потому, что оно слишком много выпивает накануне.
А потому, что в начале каждой недели мой шеф, Владимир Храповицкий, собирал всех директоров своей стремительно разраставшейся империи и подвергал их унизительной порке, именуемой во внутренних протоколах расширенным производственным совещанием.
Сценарий вкратце выглядел так. Сначала каждый из директоров делал доклад, в котором с несколько натужным энтузиазмом повествовал о выдающихся успехах вверенного ему подразделения. Храповицкий обычно слушал сочувственно, но в своем блокноте почему-то рисовал виселицы.
Когда картина наших свершений становилась такой грандиозной, что даже мне, далекому от производственных проблем, хотелось грянуть гимн в составе Краснознаменного хора, шеф брал слово. Его речь обычно делилась на две части. В первой он оценивал общую ситуацию в подвластном ему мире как крайне неудовлетворительную. Эта часть была неизменной.
Во второй он переходил к характеристикам присутствующих. Излишне говорить, что характеристики были не из тех, что с радостью заносятся в послужной список. Зато здесь возможны были импровизации на тему сложных способов появления на свет подчиненного Храповицкому народа.
В заключение народ дружно благодарил за критику, признавал свои ошибки и обещал не щадить себя. На благо справедливого и всеми любимого начальника и в целях личного обогащения. Все это занимало в общей сложности от двух с половиной до трех часов, в зависимости от приливов начальственного вдохновения.
И хотя за два года работы мне ни разу не приходилось бывать объектом экзекуции, упомянутое зрелище наполняло меня унынием.
Я не мучил кошек в детстве. В отличие от большинства людей, чужие страдания не приносят мне облегчения.
Владимиру Храповицкому недавно исполнилось тридцать семь лет. Он был русским по отцу, евреем по матери и деспотом по природе.
Совещание обычно назначалось на десять. Но на моей памяти оно ни разу не началось вовремя. Поэтому из своего кабинета я вышел в четверть одиннадцатого и отправился в крыло шефа, стараясь выглядеть бодро и жизнерадостно.
Весь длинный коридор в его крыле, где я наотрез отказывался размещаться, был заполнен толпой начальников, чьи угрюмые лица контрастировали с жизнеутверждающим желтым цветом обоев на стенах. В дни истязаний им полагалось собираться заранее и в парадном облачении: темные костюмы и галстуки. В преддверии своей скорбной участи они томились, вздыхали и, разбившись на группки, негромко переговаривались.
Когда я входил в огромную пустую приемную, кто-то спрашивал секретаршу Лену заискивающим шепотом:
— Ну, что там слышно?
Лена, надменная, худосочная девица в огромных роговых очках, с капризным ртом и пышными светлыми волосами, отвечала с привычным раздражением:
— Говорю вам, он занят. Ждите. Лучше не злите его, а то будет как в прошлый раз.
В прошлый раз директоров продержали в коридоре больше часа, после чего Лена злорадно объявила им, что совещание отменяется.
Весь тот час мы с Храповицким вдвоем смотрели кассету с записью выездного матча нашей городской баскетбольной команды, которую он содержал. Матч проходил в Петербурге, и питерцы обошлись с нами без сострадания. Хотя наш позор был уже широко растиражирован всеми спортивными газетами страны, просмотр так расстроил шефа, что он решил обойтись без совещания, дабы кого-нибудь ненароком не уволить.
Не то чтобы он совсем не уважал своих директоров. Просто он считал, что подчиненных необходимо держать в строгости. А за те деньги, что они у него воруют (я обычно выражался более деликатно и говорил «получают», хотя суть от этого, конечно же, не менялась), они могут и потерпеть. Директора, собственно, терпели.
В стенах фирмы вообще было не принято роптать. Поскольку даже уборщицы знали о спрятанных по всему коридору «жучках» и о том, что каждое неосторожное слово записывается отделом безопасности, а потом доводится до сведения Храповицкого.
Об этом позаботился один из двух его партнеров, Виктор Крапивин. Виктор был помешан на подслушивании. Он установил микрофоны в квартирах всех своих жен и любовниц и уговаривал нас сделать то же самое. Храповицкий, кажется, внял. Я отказался. Зачем? Во-первых, в детстве меня учили, что подслушивать некрасиво. А во-вторых, всякий раз, когда я нарушал это правило, я убеждался в том, что ничего хорошего о себе все равно не услышишь. А плохое про себя я и так знаю.
К тому же я все равно хуже, чем обо мне думают. Серьезно.
Итак, я прошел по коридору и сочувственно пожал руки угнетаемому директорскому сословию. Все они называли меня по имени-отчеству, Андреем Дмитриевичем, что свидетельствовало не столько о моем авторитете, сколько о моей близости к начальственному туловищу.
В приемной я ласково кивнул Лене и открыл дверь кабинета Храповицкого. Краем глаза я успел заметить. как Лену перекосило. Мне даже показалось, что ее очки съехали набок. Кроме партнеров шефа я единственный во всем холдинге пользовался привилегией входить в его кабинет без доклада и стука. За это попрание своих прав Лена меня ненавидела.
Иногда я подумывал о том, чтобы затащить ее в постель, с единственной целью посмотреть, снимает ли она свои очки, оставшись голой. Кстати, в этом смысле я демократ. То есть, бывает, сплю и с секретаршами.
Храповицкий сидел вместе с Васей, точнее Василием Шишкиным, другим своим партнером, который еще три года назад был высокопоставленным чиновником областной администрации. И помог Храповицкому провернуть главную сделку их жизни.
Храповицкий был высокий, поджарый с крупными чертами лица, яркими ироничными черными глазами, густыми бровями, горбатым носом и широким чувственным ртом. Свои непослушные волосы он стриг коротко. Прическа открывала уши, маленькие, острые и прижатые.
Одевался шеф так, чтобы если бы он был рок-звездой, ему можно было бы не петь. Достаточно было бы просто ходить по сцене. Экстравагантные вечерние костюмы от Версаче, прозрачные кружевные рубашки и шелковые шейные платки. Наверное, по его мнению, это добавляло колорита в скучные будни его подчиненных.
Обстановка в кабинете была под стать манере Храповицкого одеваться. Стены, выкрашенные в холодный ярко-синий цвет, упирались в пол, выложенный плитами из серого камня. Красные, пластиковые кресла, мало приспособленные для того, чтобы на них сидели, и стеклянные столы, на которые невозможно было поставить чашку кофе, чтобы не оставить разводов.