Уровень
Шрифт:
Ариец споткнулся и едва удержался на ногах. Больших усилий ему стоило поймать прежний темп. Или это только казалось ему — измученному в борьбе за собственную жизнь.
Колючий воздух мешал дышать. Отнимая силы, из легких рвался кашель. В глазах, забивая свет фонаря, мелькали радужные пятна.
Чернотой вспоротой земли обуглилась трещина, выбила из бетона огромный пласт. Плита свесилась острым концом, со скрежетом резанув затхлое нутро туннеля, накренилась и рухнула вниз.
Опережая события на долю секунды, диггер кубарем прокатился по полу. Впереди, шевеля мелкими острыми зубами поврежденных болтов разверзлась черная пасть шахты. И в тот же миг поглотила Арийца, заставила принудительно — искусственным дыханием "рот в рот" вдохнуть гнилой воздух, заколотилась о бетон железом уцелевшего звена лестницы и стихла.
Крышкой гроба, расколов пространство на две неравные части, где там, наверху, целый мир, в то время как здесь — жалкая изнанка, упала на открытый люк шахты бетонная плита. Стуком гвоздей отозвался шорох песка по каске и сразу наступила тишина.
Ариец висел, уцепившись за ржавое звено лестницы. Собственное дыхание — частое, хриплое, наждачной бумагой скребло по горлу. Ногой нащупав нижнюю ступень он встал, еще не решаясь ослабить хватку сведенных судорогой рук. Пыльная взвесь стала оседать, оставляя на костюме серые следы.
Как только дышать стало легче, Ариец начал спуск, тщательно испытывая на прочность каждое звено лестницы. Колодец шахты оказался неглубоким. Коснувшись дна, диггер встал, по пояс погрузившись в густой, оседающий туман.
Слева, поблескивая в свете фонаря металлическими скобами, начинался тюбинг. Соблюдая максимум осторожности, диггер двинулся вперед, время от времени останавливаясь, чтобы охватить лучом фонаря большее пространство.
Несговорчивая темнота не спешила сдавать позиции. Отступала ровно настолько, чтобы пропустить одинокий луч. И тут же смыкалась, спеша затянуть раны, оставленные светом.
Когда луч фонаря ткнулся в тупик, пробежался по краю и остановился на потолке, Ариец не поверил своим глазам. Он достал из рюкзака мощный диодный фонарь и снова ощупал тюбинг.
Выхода не было. Короткая ветка тюбинга была перекрыта бетоном.
Не испытывая никаких чувств кроме удивления, Ариец пошел назад. Он долго стоял у шахты, из которой только что выбрался.
Выхода не было.
Ариец сел на пол, прямо под лестницей, подоткнув под спину рюкзак. Аккумулятор у фонаря садился. Тусклый, неяркий луч лениво бродил по глубине тюбинга, то и дело натыкаясь на серую поверхность тупика.
Все. После выброса адреналина навалилась усталость. Таким будет конец. Во всяком случае, без боли. Без крови и переломанных конечностей. Смерть покоилась в рюкзаке, в крохотной капсуле. Долгие годы она ждала своей очереди. И дождалась.
Ариец достал из рюкзака фляжку, отвинтил крышку, да так и остался сидеть, не сделав глотка.
Смерть оказалась не такой, какой представлялась в самых радужных фантазиях. Ариец понял это, когда посмотрел наверх. Устоявшуюся тишину вспорол скрежет и вместе с ним металлическая труба стала гнуться. Так стремительно мялись бы бока жестяной банки, сжатые сильной рукой. Стены трубы прогибались. Со звуком, подобным автоматной очереди отлетели от стен болты, удерживающие лестницу. Ржавые звенья зависли в воздухе и не удерживаемые больше ничем рухнули вниз, прямо на голову изумленному диггеру…
В тот же момент Ариец проснулся. Рывком сел, стараясь резким движением прогнать остатки сна.
В комнате царил полумрак. Чернела поверхность голографического телевизора, тянулись в стороны листья декоративной пальмы, странной тенью застывшей в углу, белело постельное белье, на котором сидел Ариец. Он потянулся всем телом, с наслаждением, до хруста в костях. Встал, и как был, голый, пошел на кухню.
Короткой прогулкой по заброшенному кладбищу растаяли смутные мысли о кошмаре, так и не получившие развития. Никакие сны, страхи и предчувствия не заставят его отказаться от того увлечения, которое давно стало смыслом его жизни. Он будет бродить под землей даже тогда, когда весь мир покатится к чертям собачьим. Особенно в этом случае. До которого, судя по всему, всего ничего и осталось.
Сыто урчал холодильник, оказывая хозяину радушный прием. Ариец включил маленький телевизор, потом чайник и замер у окна, задумчиво вглядываясь в вечерний сумрак большого города. Пейзаж, правда, крестили частые звенья железной решетки, но это не помешало увидеть печальную пустоту зеленого дворика.
Обычно во дворе было шумно. Но не сегодня. В ночь на тридцатое апреля.
— Еще бытует мнение, — диктор на экране доверительно подался вперед, словно стремился оказаться ближе к зрителю, — что правительству не следовало вводить Ночь допустимой свободы. Но факты — упрямая вещь и доказывают как раз обратное. В прошлом году было зафиксировано всего пятьсот семьдесят легализованных преступлений, тогда как в позапрошлом году эта цифра была в полтора раза выше. Напомню, что до объявления Указа, количество преступлений со смертельным исходом в нашем мегаполисе в год превышало две с половиной тысячи. Так стоит ли год спокойствия того, чтобы за него заплатить одной единственной беспокойной ночью? Для меня ответ очевиден…
Сегодня двадцать девятое апреля. Грядет Ночь допустимой свободы.
Когда десять лет назад случился общемировой кризис, равного которому еще не знало человечество, Арийцу было девятнадцать. Он отлично помнит те времена, когда вдруг в удивительно сжатые сроки изменилась человеческая природа и от всех ценностей, коих было много, осталась пустота. В которой маятником, подвешенным к потолку, колебалось единственное желание — выжить. И выжить любой ценой.
Камень, брошенный в стоячую воду — миллионы оставшихся без работы людей — еще падал на дно, когда, стремительно разрастаясь, покатились круги. Тревожно плеснула в берег первая волна. И выбросила на рынок тысячи квадратных метров пустующих квартир, за которые нечем стало платить. Получил пробоину крупный бизнес. Лопались банки, закрывались супермаркеты — в ходу были только продукты первой необходимости. Круги расходились. Хрупкий островок обывателя подмывала одна волна за другой.
Потом установился штиль. Чудовищем, поднятым с глубины кризис пожирал накопленное годами. Неизбежно наступил день, чернее которого не было. Когда стало понятно, что других красок у будущего нет и все последующие дни лишь вереница однообразных будней, и для того, чтобы оставаться на плаву мало уметь плавать — нужно время от времени погружаться с головой, без всякой надежды снова оказаться на поверхности, и хлебать досыта мутную, вонючую воду — вот тогда затхлость болота взрывом разметало по сторонам.
На баррикады — забытое слово обрело новый смысл — вышли все, кому нечего стало терять. И громили все, до чего смогли дотянуться. Спецназ, убедившись в бессилии дубинок и слезоточивого газа, получил приказ открыть огонь на поражение.
Это все до. И после. Сотни, сотни трупов, упакованных в полиэтиленовые мешки, которые грузили в каталажки штабелями, чтобы быстрее — и еще быстрее — увезти в морги. Поливальные машины, плотными рядами атакующих танков двигающиеся по пустым улицам с черными дырами выбитых окон, мимо сгоревших остовов машин, и смывающих с дорог вместе с грязью реки крови.