Усмирители
Шрифт:
– Стало быть, - вздохнул я, - посторонним на репортаж надеяться нечего. Дружок замахал руками:
– И думать забудь! Хотя...
Парня буквально распирало сознанием собственной исключительности. Дружок не утерпел. Понизил голос.
– По старой дружбе... Только я тебе ни словечка не говорил! Секретные сведения! В Карлсбаде, в Национальном парке, запретили посещать подземные гроты. Знаешь, эти: со сталактитами, сталагмитами, боковыми ответвлениями...
– С какой стати?
– Шевели мозгами, - хихикнул Дружок. Я изобразил зоологическую тупость.
– Нальди велел! Объявили во всеуслышание, будто пещеры почистить собрались да подновить, но дело-то не в этом! Из домов, расположенных неподалеку, людей выселяют! Временно... А от эпицентра до Карлсбада - без малого двести миль. И это совсем иная горная цепь!
– Ух ты, - произнес я.
– Вот так-так!
– Из достоверных источников!
– зашептал воодушевленный Мак-Кенна.
– Только ежели ты, кляча старая, меня упомянешь как источник - дружбу побоку!.. Утро доброе, Пейтон!
Позади послышались шаги. Чья-то рука ухватила меня за плечо, бесцеремонно развернула. Существуют великолепные способы ответить на подобное приветствие, но все они изрядно расстраивают невоспитанной стороне здоровье. Бремя для встречных любезностей было неподходящим.
Я проглотил оскорбление действием и очутился лицом к лицу с худощавой особью, облаченной в серый костюм, серое габардиновое пальто и шляпу со столь узкими полями, что их назначение оставалось чистой загадкой. Особь, однако, не выглядела забавно - даже здесь, в Техасе, краю широкополых "стэтсонов".
Кстати, обладатели бесцветных, источающих расчетливую злобу глаз не кажутся забавными нигде и никогда. Я насмотрелся на подобных в Европе, во время войны. Там они таскали форменную одежду - тоже" между прочим, серую, - и маршировали строевым шагом...
– Он?!
Я подумал, что субъект обращается к Дружку. Это было бы глупо. Но рядом возник еще один: побольше, постарше, явно привыкший носить мундир, а не костюм. Возможно, офицер в отставке, а еще скорее - полицейский. Человек поглядел на меня, потом на пикап, кивнул.
– Он, мистер Пейтон. И машина та же. Проехал сквозь город час назад, вернулся и покатил медленно. Высматривает кого-то. Или что-то.
– Как давно раскатывает?
– Минут пятнадцать-двадцать. Затормозил впервые, именно здесь. Я и решил известить вас на всякий случай.
Пейтон безотрывно глядел на меня бесцветными глазищами. Ни серыми, ни голубыми, ни зелеными. Разумеется, какой-то пигмент наличествовал, но определить его затрудняюсь. О таких глазах лучше всего отозваться истасканным выражением "ледяные".
Глаза, присущие людям, которые всегда правы - даже если неправы в корне.
– Так, - произнес Пейтон.
– Кто вы и что можете сказать в оправдание?
Дружок Мак-Кенна шагнул вперед:
– Отцепись, Пейтон, - сказал он весело.
– Это вольный стрелок, фотограф газетный. Не всем же Дядя Сэм жалованье платит! Кой-кому и трудиться надо в поте лица. Что здесь преступного?
Я испытал известное смущение. Дружок ринулся оборонять приятеля, потихоньку состоявшего на жалованье у Дядюшки уже два с лишним года...
Субъект, именовавшийся Пейтоном, неторопливо уставился в округлую рожицу Мак-Кенны.
– Накануне выезда, - сказал он спокойным голосом, - уполномоченные люди полностью проинструктировали вас относительно общеобязательных правил поведения. И о причинах, вынуждающих к этому, уведомили. Велели не общаться с посторонними, прежде чем не окончится эксперимент. Тогда по его окончании вы сможете напечатать собранные материалы, предварительно подвергнутые соответствующей цензуре. Верно?!
– Верно, верно, - с досадой возразил Дружок.
– Но где ты посторонних видишь? Я, получается, не могу старому товарищу "с добрым утром" сказать, а?
И подмигнул. Покорному слуге.
– Вы знаете этого человека?
– вопросил Пейтон.
– Да конечно же! Ведь втолковываю...
– Давно знаете? Когда видались в последний раз?
– Черт побери...
Дружок нежданно осекся. Сообразил, наконец: миновали, в сущности, целые геологические эпохи. Но быстро воспрял духом и затараторил:
– Господи, помилуй, да мы работали бок о бок еще до войны! Парень был тощим, как щепка, молокососом в берете, и камерой новехонькой хвастал.
– Во время войны? После нее? Мак-Кенна сызнова поник.
– Боже мой... Время-то летит! Нет, Пейтон. Только до войны. Два или три года подряд.
– А сегодня случайно столкнулись возле мотеля, где... Говорите, он фотограф? Послушайте, очень удобное совпадение! Выйти наружу и двадцать лет спустя налететь на старинного друга! Вы теорию вероятности опровергаете, мистер Мак-Кенна!
– Мне ваши намеки не по вкусу!
– взвился Дружок.
– Совпадение будет расследовано со всей скрупулезностью, не сомневайтесь. И лучше проваливайте отсюда. Вам едва ли пристало ручаться за старую любовь и дружбу прежних дней.
Пейтон, оказывается, читал Роберта Бернса, Удивления достойно...
Дружок пожал плечами, по-шутовски отдал честь:
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! Затем повернулся ко мне.
– До свидания. Вспышка! Помни репортерский девиз: Illegitimatti non carborundum. Это на латинском, - пояснил он Пейтону.
– Означает: не дозволяй ублюдкам попирать себя?
И удалился.
Пейтон проводил его долгим взглядом, и я понял: если у Дружка могут возникнуть осложнения с допуском в "бункер" либо с военной цензурой - они возникнут обязательно и непременно. Я наживал умение навлекать на безвинных людей неприятности. Сперва Ле-Барон. Теперь - Мак-Кенна. Ле-Барону, разумеется, пришлось и вовсе худо, но Дружка тоже стоило пожалеть.
Я подобрался, готовясь к допросу на инквизиторский лад, однако внимание Пейтона временно отвлеклось. Высочайшие прения у грузовика завершались победой Ренненкампфа.