Чтение онлайн

Я не люблю подолгу бывать на улице (это естественно. Ноябрь выдался очень холодный). Люблю поскорее возвращаться. Люблю днем вздремнуть на кровати Урсулы (это маленькая комната. Ее можно нагреть одним своим присутствием). Неосуществившееся будущее сестры и мое умершее прошлое в последнее время мало-помалу смешались у меня в уме. Муки, ожидающие ее после смерти, возможно, не отличаются от тех, с которыми она сталкивалась при жизни — новые школы, ненависть ровесников, голоса в голове. Вокруг всего этого вьется паутина прошлого; мы все еще плещемся в волнах его утраченных, но смутно мерцающих чертогов. Мне не нравится засыпать там. Тогда мне снятся сны. Не знаю, что и поделать с ними. Ведь когда видишь сны, всегда спишь. Возможно, сны — это плохо: по своей обманчивой природе они вводят человека в заблуждение. Снам не дана власть надо мной, когда я бодрствую. Поэтому они дожидаются, пока я усну.

Я лежу на постели Урсулы, пока не возвращается Терри. Мы разговариваем, и довольно часто он наливает мне виски. Довольно часто я сам наливаю себе виски, прежде чем он возвращается. Он смотрит на бутылку, потом на меня. Мне стыдно. Я гадаю, что он думает обо мне в такие дни.

Рождество в Риверз-корт. Картонная картинка из диккенсовского романа: обрамленный снегом дом, окна — золотые от жарко потрескивающего в больших каминах огня, все готово к чуду: крестьяне и арендаторы, вполголоса распевающие во дворе рождественские гимны (они и вправду когда-то приходили? Если да, то им, должно быть, выносили по стаканчику горячительного), тяжелый деревенский колокол неугомонно отсчитывает вдали удары, громкий кошачий концерт, доносящийся из людской (а у нас и вправду когда-то были слуги?), лучащаяся тишина Восточной гостиной, куда мы все стекаемся к горам cadeaux [19] ,сложенных вокруг сияющей стеклянными игрушками рождественской елки. Семья снова чувствует себя сильной и крепкой. Я почти вижу свое лицо, мелькающее то здесь, то там в хороводе веселья и памяти. Вот он! Видите? Двадцать пережитых здесь рождественских праздников сделали меня тем, кто я есть: мое тело кружится в машине времени, одежда меняется, как разноцветное оперение какаду, руки тянутся, как, как…

Ну-ка постой — а были ли мы когда-нибудь такими счастливыми и величественными (или то был Риверз-холл, а не Риверз-корт? ты, сраный врунишка?). Быть может, наши родители состарились и спятили задолго до того, как мы стали действительно подмечать это, и мы с сестрой тоже пошли по той же дорожке?… Эти дни я больше живу в прошлом. Бог знает почему. Я привык думать, что настоящая жизнь началась, только когда мне исполнилось двадцать. Теперь я раздумываю над тем, была ли вообще настоящая жизнь после десяти.

Телефонный звонок прозвучал как сигнал тревоги.

— Слушаю, — сказал я, сняв трубку.

— Хорошо, что тебя застала, Терри. Теперь послушай. Ему становится все хуже и хуже. Очень быстро. Никто не знает, сколько еще осталось. Ты должен попросить Грегори приехать. Как скоро ты сможешь?

Я резко сел. Это был голос матери. Но я-то не Терри. Я нагнулся. Мне захотелось швырнуть телефон в стену или расколошматить его об пол.

— Мама, это я. Это Грегори.

— …О Грегори.

Последовала пауза — ничем не возмущенная тишина, — прежде чем я услышал, как трубку мягко опустили на место.

Я встал, оделся. И отправился на поиски.

Прошло сто крайне малоприятных минут, прежде чем я нашел его.

Я прошел всю дорогу до автобусной остановки (вертолет, басовито гудя, пролетел низко над моей головой, кошка в пустом ресторане, забравшись на стол, царапала стакан), когда меня осенило, что я не имею ни малейшего понятия, где работает Терри. Я пролистал телефонные справочники в залитой мочой будке. Чего я искал? Я бросился обратно домой. Я нашел печатный адрес на одной из его разбросанных в беспорядке квитанций. Но где на белом свете находился этот Холборнский виадук? Я побежал обратно на остановку. Просмотрел ничего не давшие желтые расписания на доске. Порылся в карманах, одновременно высматривая такси. Денег не было. Ни пенса. (Куда же подевались 80 фунтов? Не мог же я их потратить на несколько чашек кофе, коробок спичек и билет на автобус?) Я снова понесся домой. Обыскал все ящики и карманы. Восемнадцать пенсов. Я бегом спустился в комнату Терри. В ящике письменного стола обнаружил несколько пятифунтовых банкнот. Я взял одну. Потом еще одну. Выбежал на улицу. Такси не было (шел дождь. В дождь их никогда нет). Я побежал обратно на остановку. В конце концов я уехал на 88-м. В автобусе я расспрашивал цветных. Дважды пришлось сделать пересадку. И вот я стоял на улице, переходящей в мост. Я стал расспрашивать продавцов газет (для этого пришлось купить три номера «Стэндарда» и «Ньюс»). Холборнский виадук был «где-то там, внизу». Я спустился по крутым ступеням. Воздух был пропитан изморосью, и когда я спрашивал прохожих, куда идти, они отвечали либо слишком быстро, либо слишком медленно, либо не отвечали вовсе, после чего поспешно удалялись или как-то странно мешкали, заставляя меня, забыв про все, поскорее уносить ноги в любом направлении, умоляя про себя, чтобы меня не окликнули, дабы дать какой-нибудь новый совет. Неожиданно тьма сгустилась. Я бросился бежать.

Очертания Мастерз-хауса возникли передо мной, расплывчато маяча сквозь серебристую дымку дождя и слез. Это было большое, внушительное здание; перед входом расхаживал человек в форме. Я ретировался. В ближайшем проулке было нечто вроде кафе, где я решил на время затаиться. Едва войдя, я мгновенно окинул заведение взглядом — какой-то пижон с длинной лоснящейся челкой, старая шлюха с завивкой, враждебные взгляды. Я застегнул пальто. Под ржавым подобием эстрады я заметил лужицу замерзшей блевотины. Прошел вперед.

— Третий этаж, — сказал мне привратник в бакенбардах.

Я стоял в пропахшем карболкой вестибюле. Три крупные женщины со свирепыми свиными рылами критически наблюдали за мной то ли из офиса, то ли из приемной, то ли из комнаты отдыха (дешевые газеты на зеленом столе, автомат с напитками). Двери лифта были открыты. Внутри томился скучающий лифтер. Закройте двери, закройте двери. Когда лифт, стеная, пополз наверх, я почувствовал, что кто-то наблюдает за мной, наблюдает с ухмылкой, полной смертельной ненависти. В лифте было зеркало. Я не решился в него посмотреть.

Площадка третьего этажа никуда не вела. Я поднялся вверх по трем пролетам лестницы. Открылся коридор. Я повернул за угол. Что-то хрустнуло у меня под ногой. Опустив глаза, я с внезапным ужасом увидел, что иду по человеческим зубам. И одновременно услышал влажные всхлипы. В мрачном закутке слева от меня сидел молодой парень, прижав ко рту окровавленный носовой платок. Рядом стояла женщина.

— Бедный паренек, — сказал я.

Его плечи передернулись.

— Это ребята снизу, — сказала женщина. — У них расправа короткая. — Она прищелкнула пальцами. Поморщилась. — Раз — и готово.

— Бедный парень. Но за что? Разве вы не могли остановить их?

— Нет. Их не остановишь, — ответила женщина.

— О боже. Где Терри? Он на месте?

— Мистер Сервис? Вон там.

Я пошел дальше, еще один поворот. Вплотную сидевшие за столом секретарши воззрились на меня.

— Мистер Сервис здесь? — спросил я.

Мистер Сервис. Кто это, черт побери?

— Кто?

— Мистер Сервис.

— Терри? Вон там.

Я снова свернул. Передо мной открылась большая комната, по бокам разделенная на отдельные закутки. Грузные молодые люди с коротко подстриженными бородами уверенно сновали от одного к другому. Оставив свои занятия, все повернулись ко мне. Где «вон там»? Где «вон там, там, там»?

Тут дверь одного из закутков распахнулась — и я увидел Терри, сгорбившегося над телефоном, спиной ко мне, над его головой вился дымок сигареты.

— Да, — говорил он. — Да нет, я не могу, почему я? Я хочу сказать, что по утрам езжу на работу. Не знаю. Не знаю. Я уже пытался — никакой реакции. Они должны хотя бы примерно представлять, сколько еще осталось. Ладно, постараюсь его привезти, постараюсь. Дело в том, что у меня работа, понимаете? Я не могу просто…

Он повернулся на своем стуле и увидел меня.