Усталость
Шрифт:
Потом я помахал Маарье из окна. Даже это было нелегко. Она пришла в маленькой черной шляпке и больших уродливых ботиках. К рукаву был пришит широкий траурный креп. Креп — это отвратительно, ни за что не стал бы носить такую ленту! Распущенные рыжие волосы Маарьи были усеяны снежинками. Чтобы поближе подобраться к окну, она зашла в снег чуть ли не по колено. Так и стояла в сугробе — жалкая, беспомощная, одинокая. Мне не было до нее никакого дела… но чем тут можно было помочь? Я думал о ней, как о вещи: под пальто у нее платье, под платьем — комбинация, под ней — лифчик, под ним — грустные пуговичные соски, которых я если и коснусь когда-нибудь снова, так только из чувства долга. Маарья пыталась улыбаться и судорожно махала голой рукой. Потом она ушла. По грязному двору Зээвальда.
Я кинулся в постель, натянул на голову одеяло и подумал: мир супа, мир трущобных кошек. Господи, до чего это все бессмысленно, бессмысленно! Отец Маарьи, мой учитель, умер бессмысленно, что-то умерло во мне самом — бессмысленно. Бессмысленно и то, что произошло у нас с Маарьей. Я мог бы всем нам посочувствовать, но и в этом не было смысла. Какая польза от сочувствия? Я валяюсь здесь, а Маарья слоняется по неуютным пустым комнатам, словно бледный призрак с красными заплаканными глазами; почтенный эстет Каррик разлагается в своем гробу по всем законам биохимии и, само собой, крайне деловито на аминокислоты и диамины. И в этом тоже нет смысла. Или все-таки есть? Да, в этом все-таки есть смысл. В распаде всегда есть смысл. Ведь смысл смерти в разложении.
Три недели спустя я шагал по двору Зээвальда в сторону Пальдиски маантээ. Но, видимо, я был уже не тем, кто явился сюда. Хотите швыряйте камнями в кошек, плевать! В последние ночи я не стеснялся даже пользоваться ночным горшком под своей кроватью!
Вино кончилось. Я зажег настольную лампу. Посмотрелся в зеркало. До чего странно видеть свое отражение ночью. Что это за личность там за стеклом? Ах да, это же я! Но все же кто это? Кто он такой, этот Руубен Пиллимээс, откуда он взялся? Почему именно он оказался мной? Пиллимээс — чудесная фамилия, не правда ли? Наверняка, мой дальний предок, оставивший мне эту фамилию, был музыкантом. Великим мастером тренькать на каннеле. Воображаю себе: солнце зашло, горит заря, косари выхлестали из себя в бане недельную усталость. Уселись в своих белых холщевиках на приступочках амбара и слушают. Пахнет трава, пахнет земля, а мой предок тренькает. Мужчины посерьезнели и стыдливо опустили очи долу, а у женщин даже слезы на глазах. А он знай играет и время знай течет. Время знай течет, люди рождаются и умирают — и вот однажды, то есть уже в наши дни, наступает моя очередь жить. И вот я живу, я тоже тренькатель, паршивый тренькатель, понурившийся на краю света со своими заботами, картофельной якобы окраски, и со своими мечтами, которым опять же зверски не хватает хлорофилла, — так ведь говорил этот парень!
Может, лечь спать? Я с сомнением поглядел на постель и откинул с нее покрывало. Нет, простыни были чопорны и враждебны, я не хочу спать на них один, они холодны. А хочется теплого! Я тут не останусь. Лучше пойду на кухню и дам этому Руубену Тренькателю поесть…
Я приготовил бутерброд. Я ел с вилки засохшую котлету, сдабривая ее огурцом. Всего лишь без четверти одиннадцать! А я-то думал, что уже за полночь. До часу ночи еще можно добыть вино. В «Паласе» мне и позже давали. Но вина мне уже не хотелось.
Да… Сейчас я еще мог для себя найти и что-нибудь теплое. Не сходить ли за Линдой и не привести ли ее сюда? Уж она пришла бы. Хм, оригинальный вышел бы спектакль! Я взял бы в «Паласе» вина, и мы с Линдой явились бы сюда. Можно было бы отмочить и такой номер: почитать ей вслух «Фауста»». Линда, она черная и немножко неряха, ленится штопать чулки. Я почитал бы ей «Фауста», и комната, твоя комната, торжественно резонировала бы. Какой дикий получился бы контраст с Линдой, с ее длинными чулками, из которых выглядывают пальцы. Когда я погашу свет, Линда непременно пробормочет, что любит море. Ведь она же Линда-Которая-Любит-Море… Гете, комната Каррика, торчащие из чулок пальцы — нет, это чрезмерный садизм! Это тоже не я. Это фальшивая игра!
Я вгляделся в прохладную синеву газового пламени и стал вдруг сентиментальным до пошлости. Прежде я стыдился быть сентиментальным, теперь не стыжусь. А чего стыдиться? Уж таким нюней я сотворен — Старым Нюней…
Я достал из кармана и начал перечитывать стихотворение Сефериса, почти наслаждаясь при этом собственной несчастностью.
Перед Балтийским вокзалом стояло несколько сиротливых такси. Водители дремали, скорчившись на сиденье.
Поднимаясь по каменным ступеням, я поймал себя на мысли, что, как ни странно, мне будет все-таки немного жаль, если этот кошмарный гибрид комода и казармы наполовину разрушат и затем модернизируют. При всем своем безобразии он успел мне все же полюбиться, — я заскакивал сюда по вечерам выпить на ходу чашку кофе и съесть пару сосисок.
Рядом со старым зданием уже вздымаются элегантные своды, новое здание — стекло, бетон, кафель — будет, можно поручиться, модным, только вот сам я вряд ли подойду к этому модному.
Я вошел в зал ожидания. В зале, как и полагалось, царило то дикое смешение суеты и спячки, которое, по-видимому, свойственно железнодорожным вокзалам всего мира.
Вскоре должен был отойти ночной скорый. Молоденький милиционер у входа кинул на меня недоверчивый взгляд, но сразу, впрочем, успокоился: безопасный тип. За спиной у него о чем-то раздумывал темно-коричневый Ленин. Немножко стыдно встречаться с Лениным на вокзалах. Рядом с ним стояла деревенская старуха, поставившая на пол корзину с гусем и гревшая дыханием руки.
Я решил выпить в зале ожидания кофе со сливками. Кофе тут, вопреки ожиданиям, хороший, вот почему я и заглядываю сюда на ночь глядя. Очередь оказалась порядочной. Я взглянул на часы — до отхода скорого оставалось четверть часа. Ждать стоило — хвост этот при всех условиях растает быстро.
Напротив меня спали на скамьях солдаты. Чертовски невоинственные розовощекие парни. Мне нравились эти похожие на детей вояки. Солдату это идет — быть ребенком, — ведь он же придуман детским разумом человечества. Лишь один из них не спал (они, конечно, несли по очереди караул) и приканчивал как раз банку консервов, очень, видимо, вкусных; во всяком случае, он старательно подчистил корочкой все остатки в банке и блаженно улыбнулся.
Я загляделся на него: люди всегда так чудесно улыбаются, если не знают, что за ними следят. Даже когда они ковыряются не в консервной банке, а в носу. И тут мое внимание привлекло устройство, которого я здесь еще не видел: справочная-автомат. Я зажмурился и нажал вслепую клавишу. Во мне зародилось нелепое опасение, что аппарат видит меня насквозь и что тут же появится табличка с надписью: «НЕТ ДЕЛА — НЕ СУЙСЯ!» Но нет, ничего похожего, автомат был послушен. Щелкающие таблички замелькали каруселью, и внезапно одна из них застыла, та самая, чьей обязанностью было сообщать всем, сколько стоит проезд в Калининград.