Чтение онлайн

МАРИАННА: Я на тебя не нападаю. Я просто пытаюсь донести до тебя, что я обо всем этом думаю.

ВИТТОРИО: А что ты думаешь?

МАРИАННА: Что это страшное несчастье с Уто – результат твоей ненависти к нему.

ВИТТОРИО: Вот как? Значит, я нарочно, из ненависти, подстроил так, чтобы он порезал себе руку?

МАРИАННА: Уж не знаю, нарочно ты это сделал или нет, но виноват.

ВИТТОРИО: Понятно, это я толкнул его руку под пилу. Я специально заманил его в ловушку и искалечил. Тебя озарил свет истины, все возражения бесполезны. Лучше сразу признаться.

МАРИАННА: Прекрати, мне не до шуток.

ВИТТОРИО: Каким противным тоном ты разговариваешь.

МАРИАННА: А каким тоном я должна с тобой разговаривать, если у нас такие отношения?

ВИТТОРИО: Какие? Расскажи, пожалуйста.

МАРИАННА: Ты это знаешь не хуже меня. Не кричи, ты разбудишь Уто.

ВИТТОРИО: И все же расскажи, я хоть буду знать, как себя вести.

МАРИАННА: Не кричи, пойдем отсюда.

ВИТТОРИО: Я не кричу.

МАРИАННА: Пожалуйста, уйдем отсюда.

ВИТТОРИО: Давай, рассказывай!

МАРИАННА: Прояви ты хоть чуточку уважения, ты же знаешь, в каком он состоянии.

ВИТТОРИО: Я жду.

МАРИАННА: Только не здесь.

Бывшая спальня Витторио и Марианны. Светло, тепло, запах чистоты. Большая самодельная кровать, в меру упругая, в меру мягкая. Легкое, теплое одеяло, одно удовольствие передвигать под ним ноги и чувствовать, как оно шуршит и дышит. Уто Дродемберг с парализованной левой рукой на перевязи лежит в кровати, он удобно устроился на подушках: они подпирают его со всех сторон и создают комфорт. Половина всех книг семейства Фолетти в беспорядке валяется вокруг него: открытые, закрытые, с суперами и без. Он вполне в состоянии встать и жить нормальной жизнью или хотя бы переселиться обратно в бывшую комнату Джефа-Джузеппе на втором этаже, его ноги даже страдают от неподвижности, но после того, что с ним случилось, он может позволить себе все что угодно, без всяких объяснений и оправданий.

Вихрем врывается Марианна, она еще бледнее, чем обычно.

– Уто! – кричит она. – Гуру пришел навестить тебя, ты можешь его принять?

– Да, – отвечаю я таким голосом, словно возвращаюсь откуда-то издалека. Я чувствую глухую боль в левой руке, там, где рана, ниже я просто не чувствую ничего, совсем ничего.

Марианна приближается и с величайшей осторожностью поправляет мне подушки.

– Ты уверен? – снова спрашивает она. – Ты не очень устал? – Светлый взгляд, расширенные зрачки, противоречивые желания.

– Я смогу, смогу, – говорю я, словно речь идет о том, чтобы выйти на сцену без предварительных репетиций.

Она отдергивает занавески, комната наполняется ярким светом.

– Сейчас я скажу ему, – говорит она и, посмотрев на меня долгим взглядом, уходит.

Я поудобнее устраиваюсь на кровати: голову чуть склоняю набок, выставляю напоказ левую руку на перевязи.

«Тук, тук, тук» – стук в дверь, совсем слабый, точно воспоминание недельной, месячной, годичной давности. В комнату маленькими шажками входит гуру с Марианной и следом за ними – одна из ассистенток.

– Можно? – говорит гуру на плохом, жеваном английском с сильным акцентом, он похож на благородного, красиво одетого гнома.

– Прошу, – говорю я страдальчески-безучастным тоном, который получается у меня на удивление легко.

Марианна провожает гуру к моей кровати – она вся сияет, взволнована еще больше, чем в тот вечер, когда гуру приходил к ней на ужин, тем временем входят: вторая ассистентка, Джеф-Джузеппе, Нина, бледная Хавабани, и последним – Витторио. Комната наполняется шуршанием одежды, дыханием, улыбками.

Я тоже улыбаюсь, слегка, чтобы ни в коем случае не нарушить трагизм моего положения.

Гуру подходит совсем близко к моей кровати, кровать низкая, и он вынужден наклониться, чтобы заглянуть мне в лицо. Он молча смотрит на меня, по обыкновению шевеля губами, потом кладет руку мне на лоб. Я чувствую его пальцы на моем лбу у корней волос, они кажутся мне сильными и теплыми, некоторое время они давят мне на лоб, потом он их отнимает. Я ощущаю теплую, мягкую ткань его рукава, ощущаю, как тонка его рука, как слабо бьется в ней пульс. Запах травы, диковатый, мускусный, застарелый запах.

– Браво, браво, дорогой Уто! – восклицает гуру.

Он выпрямляется, поворачивается к присутствующим, дует на раскрытую ладонь, улыбается безбрежной улыбкой.

Все присутствующие хранят полное молчание, лишь едва заметно кивают головой. В их числе – Нина, с покрасневшими скулами, похожая на яблоко, и бледная Хавабани, которая плачет, даже не пытаясь сдержаться, и Витторио, переполненный до отказа лютой злобой.

Гуру уже семенит к выходу в сопровождении двух своих ассистенток, следом за ним тянутся и все остальные, время от времени оглядываясь на меня.

Нина принесла мне разрезанный на кусочки ананас, она ставит тарелку сбоку от кровати на низенький столик, сделанный ее отцом. Нина подстригла себе волосы, теперь они короткие и неровные, только челку она обесцветила и оставила длинной – она закрывает ей весь лоб. С новой прической Нина выглядит взрослее и совсем ребенком, независимей и уязвимей, мне жаль ее и в то же время я доволен.

Она сразу же отходит в сторону, но пристально смотрит на меня. Робость, упрямство, стремление к общению.

– Когда ты это сделала? – спрашиваю я.

– Сегодня утром, – говорит она и проводит рукой по затылку. С такой прической ее фигура выглядит еще более оформленной, тело окрепшим.

– Тебе очень идет, – говорю я. Я пытаюсь взглянуть на себя ее глазами: бледный, полулежу, опершись на здоровый локоть. Волосы растрепаны, взгляд благородно-страдальческий.

Нина пятится к открытой двери, не отрывая от меня глаз.

– Ты хочешь чего-нибудь? – говорит она, уже держась за ручку двери.