Чтение онлайн

Она подумала о Томе, вспомнила день, когда забирала его из аэропорта в Эль-Пасо. 22 декабря 1968 года. Он ждал ее в терминале, его армейский бушлат был застегнут на молнию, сумка перекинута через плечо. Она обняла его, и он отстранился. В шести милях от города они остановились съесть по омлету. Она помнила, как улыбалась за кофе, удивляясь тому, что его руки не искали ее талии, ее щек. Он даже говорил как-то растерянно. Он насыпал в кофе сахар, размешал его и ел, будто заводная игрушка, опустив глаза; каждый кусочек яйца с ветчиной четко перелетал с его вилки в рот. «Мы стали как незнакомцы», – подумала она, наблюдая за ним.

Свет из ковбойского кемпера стелился по земле и поднимался по стене мотеля. Аннабель увидела, как по ней, точно призрак, проплыла тень мужчины. Она аж вздрогнула.

Оттирая тарелки в раковине, двигая руками под теплой водой, она вспомнила, как Том положил вилку и уставился в окно закусочной, мимо машин, грузовиков и гор, словно видел что-то незримое для других. В его глазах стояли слезы, и в следующие недели и месяцы она не могла этого забыть. Много позже она поняла, что взгляд на его лице в тот вечер был лишь первым признаком той печали, что приехала с ним домой, что уже затмила его сердце. Ужасная черная фигура, от которой он никак не мог отделаться, которая никак не позволяла ему выбраться из тени на свет.

Он вернулся домой будто без компаса.

Позднее той ночью снаружи пошел снежок, и в дровяной печи, что стояла в гостиной, затрещал огонь, расстояние между ними утончилось, и на диване, под одеялом, они вместе нашли свой новый ритм, а потом, когда она обняла его, он рассказал о мотеле, который хотел построить. Кафе. Горячий кофе, гамбургеры. Она слушала, поглаживая его волосы, изумленно, боясь всего, о чем еще не знала. О том, сколько это будет стоить. Заправка и магазин едва позволяли сводить концы с концами. Она помнила, как отец заправлял бизнесменов на «Бьюиках», утирая пот с загорелого лба грязной тряпкой, а потом они уезжали на запад. И он, сощурив глаза, смотрел им вслед. Сутулый в своем комбинезоне, висевшем на нем, словно вторая кожа.

«И все равно, – думала она, – мой мужчина вернулся ко мне из края ужасов и крови, тогда как множество других погибло. Он вернулся, чтобы устроить здесь жизнь, насколько сумеет». Его мечта давала хрупкую надежду, и она словно вертела ее в руках, осторожно, боясь сломать. Перед тем как уснуть в ту ночь, она услышала голос матери – те слова, что она произнесла в день, когда Аннабель Грин вышла замуж за Тома Гаскина: «Женское сердце, Аннабель, не знает границ, кроме стен и заборов, которые она строит в нем сама. Будь осторожна и не выдавай своего замысла, не то он все присвоит себе. Все до последнего клочка».

«Может, даже бассейн сделаем», – подумала она тогда перед сном.

И вот сейчас, когда в кемпере под холмом еще горел свет, а на стойке сохла вымытая посуда, она знала правду: мечта Тома умерла гораздо раньше его самого, а ее жизнь, последние десять лет, казалась такой же случайной, как тот мусор, которым она заполнила бассейн после того, как его не стало. Ей ничуть не хотелось разбирать эти вещи, смотреть, что ценно, а что нет, она просто сбрасывала их на дно. Только кафе в старом гараже ее отца продолжало процветать, и это, как оказалось, и было ее задумкой, которую она не выдала. Она покрасила стены и вкрутила крепления в бетон, чтобы повесить фотографии своих родителей, восстановила заправку и закусочную, которую они держали, а потом добавила изображения техасских рассветов и закатов, картинок, вырванных из календарей и купленных на дворовых распродажах, а также фото, которые сняла сама, просыпаясь затемно, когда вокруг было тихо и спокойно, и выбираясь, чтобы встать перед шоссе, настроить объектив дешевого аппарата, – и все они стояли в скрепленных скобами деревянных рамках. И каждый вечер, кроме воскресенья, на протяжении десяти лет, Аннабель поднимала на столы красные виниловые стулья и наполняла сахарницы, солонки, перечницы, бутылочки для кепчупа, а потом запирала двойные двери гаража. Она работала за стойкой и вела учет, даже когда Том, омраченный тенью своей великой печали, стал пропивать свои скудные прибыли в «Калхунс».

«Жизнь состоит из того, что мы сами выбираем, Энни, – говаривал ее отец. – Я выбрал быть заправщиком. Ты можешь выбрать все, что захочешь».

«Я выбрала Тома, – подумала она. – И вот где я теперь».

Когда она уже осушала раковину, свет в кемпере заморгал и погас.

Тревис стоял голый посреди кемпера и разглядывал свое тело. В тусклом свете над раковиной было видно, что кожа у него на груди отслаивалась. Впервые он заметил это еще утром – когда от тыльной стороны его левой руки оторвался треугольный лоскут. Стоя в бассейне посреди мусора, он зажал его уголок большим и указательным пальцами и потянул – кожа отошла тонкими завитками, напоминающими мыльную стружку, а плоть под ней оказалась не розовой и обновленной, как следовало ожидать, но белой и гладкой, как сомье брюхо. Когда он к ней прикоснулся – то почувствовал холод.

В то утро было жарко, поэтому он снял футболку и повесил ее на сетчатый забор. Солнце полыхало все время, пока он разбирал груды мусора на дне бассейна. Он нашел сломанную печатную машинку, старый телевизор с разбитым кинескопом, металлический шкаф для документов с поврежденными замками. Вытащил качели и старую морозильную камеру без крышки. Целые мешки одежды, настольную лампу с протертым шнуром, пустой кислородный баллон на колесиках. Эта женщина будто выбросила в бассейн всю свою жизнь, и он не понимал, на что она при этом надеялась. Может, на то, что все это затопит дождь. Когда в середине утра он вытащил несколько длинных секций ржавого водосточного желоба, на бетон вывалилось скорпионье гнездо. Он выругался и задавил их ботинком.

Незадолго до того, как солнце вошло в зенит, он сделал перерыв, чтобы выпить воды из галлоновой бутылки, которую захватил из кемпера. Он боролся с медленно нарастающим онемением в руках и спине, пока в суставах не появились новые боли, возникающие, когда натягивались связки. Почувствовав жажду, он сел на краю бассейна с бутылкой в руке, ожидая, что прохладная вода окажет приятное действие. Но этого не случилось. Когда вода упала в желудок, его тело пронзила судорога – чуть слабее той утренней, от которой его согнуло пополам в кемпере. Рана на ноге при этом воспылала жаром. Он бросил бутылку, не закручивая крышку, в бассейн, и вода полилась наружу: бульк-бульк-бульк.

Скорпионы на бетоне теперь выглядели красно-бурыми пятнами и кишели муравьями.

Позднее, после того, как мальчик приходил болтать про кроликов, Тревис вернулся в кемпер и посидел немного в прохладной темноте. Сидел, слушая, как бурчит собственный желудок – точно трубы в старом здании.

Затем, раздевшись, он насчитал на себе девять лоскутов шелушащейся кожи, все разных форм и размеров. Он оторвал некоторые из них – те, до каких сумел дотянуться, – и под каждым оказывалась влажная бледная плоть. Отрывались они без боли, как после рыбалки со своим стариком на водохранилище Грандвью, когда Тревис обгорел и потом у него облезала омертвевшая кожа. Он взялся за отслоившийся кончик на кисти и потянул – вдоль запястья, к предплечью, где много лет назад в джунглях его рассекло горячее лезвие, оставив след в виде косматой волчьей головы. Он продолжал срывать кожу, она завивалась, будто пепел, и опадала. Старые шрамы исчезали.

«Сбрасываю кожу», – подумал он.

сбрасывай

Это слово всколыхнуло в нем воспоминание, которое ему не понравилось: сарай, куда сбрасывали всякий хлам и где он как-то раз спрятался в детстве.

«Сбрасывай, как свое прошлое, любовь моя».

Этот голос – точно шепот в полости его черепа.

Но прошлое было не сбросить, подумал он. Нет, от себя не уйти, так ведь? Вся его жизнь будто отражалась в зеркале заднего вида – семья из трех человек, застрявшая на обочине, какая-то непонятная мертвая фигура на асфальте перед ними. Что это за фигура, что это значит – он не понимал, но все это было там всегда – расплывчатое, далекое, но было. Мужчина, женщина, мальчик… мальчик, глядящий на то, как его повзрослевшее «я» безвозвратно уносится прочь. Он вспомнил того мальчика, которым был, – маленького и жилистого. Вспомнил, как в свои десять держал на ладони птицу с перебитым крылом. Смотрел, как она трепыхается, как на клюве у нее алеет кровь. Она врезалась в окно на задней стороне их дома. Он вспомнил, как во имя милосердия сжал кулак. Вспомнил отца – высокого и страшного, в соломенной шляпе с широкими полями. Запах бойни. Войну. Госпиталь в Уичито-Фолс, в окружении странных, неполноценных мужчин, некоторые со шрамами, которые были незаметны, пока они не начинали говорить, если говорили вообще. Жизни, так же лишенные смысла и цели, как помехи в телевизоре. Он чувствовал себя так, словно его вытолкнули из утробы одновременно слишком рано и слишком поздно, и его появление вышло не более чем сном несформировавшегося разума. И никакие теплые объятия не приветствовали его в этом новом пугающем месте. Ничто не защищало от этой боли.