Чтение онлайн

На следующий вечер мы решили сами сделать себе праздник, и, так как деньги у нас были, мы пошли в дорогой ресторан с Негодой. Ресторан должен быть не только дорогой, но и знаменитый. Выбор пал на "Максим". Все мы с детства помним арию из оперетты, которую часто передавали по радио; "Пойду к "Максиму" я, там ждут меня друзья…" Пошли.

У входа, в гардеробе, нашим мужчинам насильно повязали на шею засаленные галстуки, потому что в этом заведении сидеть без галстуков не принято.

Потом официанты попытались посадить нас куда-то в угол, но мы так активно сопротивлялись, что оказались за круглым столом в центре зала.

— Смотри-смотри! Сейчас будут по очереди к нам бегать! — захихикала Негода.

На каждое блюдо был свой официант: один приносил закуски, другой хлеб, третий первое, четвертый вино, пятый воду и т. д.

Один из официантов уже успел изрядно выпить и, наклоняясь, чтоб налить нам вино, ронял в бокалы из нагрудного кармана свою авторучку.

Поели мы в этом "Максиме" нежную пресную рыбку, оставили там по пятьсот долларов каждый, вышли на улицу, погуляли полчаса и почувствовали такой зверский голод, что побежали б первое же попавшееся кафе и заказали там себе омлетов с бутербродами.

Вот такой город Париж. Никак не хочет он поворачиваться ко мне своей волшебной, праздничной стороной. Ходили мы по холодным улицам, смотрели, как парижане готовятся к Рождеству, ставят на площадях елки с искусственным снегом на мохнатых лапах. Дворники в ярких зеленых или оранжевых куртках с такими же яркими оранжевыми или зелеными метелками из пластмассы наводят чистоту. А в витрине огромного магазина "Галерей Лафайетт" — мечта советских девочек — Рождественский карнавал куклы Барби. В нарядных праздничных одеждах, количеством более ста, куклы эти махали под музыку руками, шевелили головами, летали, ехали в каретах и автомобилях по кругу, возле елки с игрушками…

Через два дня в кинотеатре на Елисейских Полях у меня из сумки вытащили кошелек. Настроение было испорчено окончательно…

И вот долгими, длинными, зимними, холодными московскими вечерами я иногда снимаю со шкафа медную фигуру весом, наверное, 10 килограмм, у ног фигуры выгравировано латинскими буквами мое имя, ставлю напротив себя и думаю: "Эх, Феликс, Феликс, не принес ты нам счастья, а сколько было связано с тобой ожиданий…"

Глаза у него косят. Нос такой же унылый и длинный, как у курицы, которую он зачем-то прижимает к себе. Похоже, скульптор, который ваял Феликса, решил дать заработать какому-то бродяге, использовав его в качестве модели.

Потом я вспоминаю, что он подарен мне за то, что я лучший драматург Европы 1989 года, гордость переполняет меня, и я несу Феликса в ванную, чтобы смыть с него пыль. Он весь обмазан зачем-то какой-то липкой субстанцией, и пыль хорошо прилипает к ней.

Вася неодобрительно смотрит на меня.

Потом Феликс отправляется обратно в шкаф.

Когда я рассказала о Феликсе режиссеру Витанию Каневскому, снявшему фильм "Умри, замри, воскресни", он заинтересованно переспросил:

— Большой и медный? Надо из него дверных ручек наделать.

Через пол года Каневский получил за свой фильм кучу Феликсов. Теперь, я думаю, его семья хорошо обеспечена дверными ручками.

Из всех видов искусств для нас самое важное — кино. Так сказал В.И. Ленин. И вот сейчас смотрим по телевидению фильмы вашей студии "Петровка, 38" и "Огарева, б" и видим, как работники милиции настойчиво, ежечасно ведут борьбу, отдавая иногда свои жизни, за покой общества, за чистоту его.

А многие фильмы, наоборот, не помогают им, а способствуют негативным явлениям в нашем обществе. Почти во всех картинах пропагандируются курение, пьянки (против чего ведется борьба), грубые объятия, жадные поцелуи, постели, и за период перестройки дошли до кульминации. Воспитывать же надо на положительных примерах, особенно подростков, а не на сексе, когда обществу грозит такое страшное заболевание, как СНИД.

В какой упорной борьбе спортсмены защищали честь советского спорта, завоевывая награды — медали. Кинематограф тоже получил специальные призы. Но за что?

За порнографию!

Позор на весь мир!!!

И это в первом социалистическом государстве. Народ возмущен. Дал свое название фильму — "Маленькая сучка и общежитский кобель". Мнение самой молодежи: "Фильм — реклама по принципу: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать или прочитать". В фильме показана жизнь наших простых людей — тружеников, которые стараются все сделать для своих детей, чтобы им было сейчас и потом хорошо, а дети, предоставленные сами себе, не знают, что им надо. Больше новых квартир — больше детей на улице. В школах только уроки. Затем мать-воспитательницу — на работу… Надо показывать, кто виновен в этом, чьи дети прогуливают в ресторанах и на дачах за час месячные зарплаты простых тружеников.

Отсюда же различные неформальные группы, музыкальные группы, появляющиеся на экранах без разбора, лишь бы били в барабаны, визжали, орали, хрипели. Появились различные группы по сексу (смешанные и однополовые) среди учащихся. А что происходит в домах отдыха, санаториях, общежитиях? Всем известно.

Так зачем же на плохом заострять внимание молодежи. Ведь известно, что такое по глупости подхватывается быстрее. Об артистах говорят — они все перецеловались, переобнимались, належались, за это им деньги платят, они все могут. Даже в театрах показывают голых проституток. Если наши взгляды устарели и пришло время для собачей любви (как говорят в народе), подбросим М. Хмелик и В. Пичулу (гомосексуалистам) сюжет из работы одного таксиста, за который получат они главный приз.

Везет в такси пару подростков. Она склонила голову на колени к нему.

"Укачало". — думаю.

Парень закрыл глаза, улыбается, пристанывает. Слышу чмокание, поглядел повнимательнее она сосет…

Резко остановился, выволок за шиворот обоих.

Парень. "Деньги-то возьми".

Шофер: "Убери свою пушку!"

Плюнул и уехал.

Народ вслед: "Вот какие шоферы грубияны!"

Извините, но это тоже есть.

Г.

г. Вологда

…То, что вы показали, — сущая правда, конечно, концентрированная, но отнюдь не самая горькая из той, которая бывает в жизни, — "среднестатистическая", как у всех или почти у всех.

У вас очень достоверно показана семья, атмосфера внутри ее. Я сама росла в семье, где внешне все хорошо и благополучно, а по сути дела — все чужие. Вот в чем трагедия! И дело тут не в пресловутом конфликте "отцов и детей", хуже, гораздо хуже. Дело в чужеродности близких по крови людей и отсутствии всякого стремления преодолеть чуждость. Вот ведь нет дела до Веры, ее проблем отцу, матери, брату (им бы лишь себя уберечь, пускай даже за счет близкого человека!). Так ведь никому ни до кот нет дела в этой семейке. Разве болеют душой за Виктора деловые папа и мама. Сыночек не может поделиться с ними своими бедами, мать не слушает отца, не слышит его боли, саму мать не слушает никто. Каждый живет сам по себе, семьи нет, осталась только внешняя оболочка. Каждый искренне страдает от одиночества, но каждый замкнут, зациклен на себе, и круг замыкается. Родные люди стали чужими, и пропасть между ними растет…