Чтение онлайн

Все расчёты, чертежи, а также суть самого предложения под названием «Водопровод Марголина и сыновей» (Иван Николаевич думал о будущем), изложенная на пяти страницах, были отвезены в городскую управу.

И — невероятное дело! — очень скоро пожаловала комиссия из пяти человек во главе с инженером Путейко Дормидонтом Ниловичем. Комиссию водил к колодцу у овражка старавшийся сдержать волнение Иван Николаевич, показывал, где, по его расчётам, проходит водоносный слой (надо сказать, расположение редких колодцев это подтверждало), отвечал на вопросы, давал разъяснения, толковал чертежи.

— А как же зимой? — спросил один из членов комиссии. — Замёрзнет?

— Водопровод будет закрываться на два зимних месяца, — ответил Иван Николаевич. — Декабрь и январь. Но и при температуре минус десять гарантирую бесперебойную подачу воды. Вот расчёты...

Итог, к которому пришла комиссия, подвёл Дормидонт Нилович Путейко:

— Гениально, батенька! — сказал он, почёсывая пальцем с длинным ногтем в седом баке. — Не нахожу слов восторга. Нет, господа, не иссякла талантами земля российская! Доложим генерал-губернатору, обсудим. Думаю, результат будет положительный.

Комиссия отбыла, а Иван Николаевич, все его чада и домочадцы возликовали: наконец-то!

— Ну, Лиза, каково? — только и смог промолвить глава семейства.

Официальный ответ пришёл через месяц. На голубоватой гербовой бумаге с императорским двуглавым орлом наверху и грифом городской управы Минска чётким канцелярским почерком было написано: «Уважаемый господин Марголин! Ваш проект деревянного водопровода для семи улиц г. Минска не может быть принят к исполнению. По двум причинам. Во-первых, дерево супротив железа это что день супротив веку. Во-вторых, властями разрабатывается прожект снабжения водой посредством водопровода всего Минска сроком осуществления оного за двадцать пять — тридцать лет, то есть примерно к 1930 году». Стояло несколько подписей. Среди них росчерка Дормидонта Ниловича Путейко не было.

Иван Николаевич несколько дней пролежал на кровати, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривал.

Свидетелем ещё одного «прожекта» Марголина-старшего был Гриша Каминский.

Однажды, придя к Лёве (они договорились вместе учить уроки) и открыв дверь в переднюю, Гриша чуть не задохнулся: навстречу ему дохнуло таким зловонием, что он в ужасе отпрянул. Вторая дверь, ведущая в комнату, где обычно Елизавета Петровна стирала бельё, была приоткрыта, там что-то клокотало и булькало, оттуда валил желтоватый пар и слышались голоса родителей Лёвы.

Сам Лёва появился в передней и увлёк друга в другую комнату. Здесь сосредоточились все дети Марголиных во главе с бабушкой, пластом лежавшей на кровати и иногда произносившей тихо, ни к кому конкретно не обращаясь: «Совсем замучил ревматизм окаянный. Уж помереть бы...».

— Что у вас происходит? — закашлявшись, спросил Гриша.

— Папа изобрёл рецепт самого дешёвого в мире мыла, — сказал Лёва. — В той комнате оборудована мыловарня. Будем торговать мылом...

— А отчего так воняет? — не выдержал Гриша.

— Не знаю...

За ужином, на который, как всегда, был приглашён Гриша, изобретатель самого дешёвого в мире мыла, азартно хрустя огурцом и победно сверкая глазами, объяснил:

— Надо кое-что изменить в рецептуре, в дозировке. И я уже знаю что. Завтра же опробуем. Тогда и с запахом будет всё в порядке. Главное в нашем мыле — долгий срок употребления, думаю, раза в три против самых лучших экземпляров, даже французских. — Иван Николаевич лукаво взглянул на жену. — Как мы назовём наше мыло? Я предлагаю «Лиза»!

В ответ Елизавета Петровна только вздохнула.

На следующий день, когда в новоиспечённой мыловарне забулькал котёл, в котором рождалось мыло «Лиза», с соблюдением новой дозировки, задыхаться от зловония стали не только члены марголинской семьи, но и соседи: смрадный дух, призванный перебить ароматы всех сортов французского мыла, расползался окрест...

Поднялся ропот, и к вечеру от городской управы прибыли члены санитарного надзора. Разразился бурный скандал, результатом которого было закрытие домашней мыловарни и взыскание с господина Марголина штрафа в размере пяти рублей.

— Дайте мне три дня! — кричал Иван Николаевич. — Ведь это первые пробы! Первый блин комом! Не может всё новое — с первого разу!

И опять это был глас вопиющего в пустыне...

— Ничего, Лиза, — сказал Иван Николаевич за вечерним чаем. — Я знаю выход! Знаю! Я напишу роман! Роман о своей жизни! Он явится потрясающим произведением! Вся Россия будет зачитываться! А юношам в назидание. — Он трепал по головам своих сыновей. — И получим уйму денег. Вот что! Сначала я напишу о своём замысле Максиму Горькому. Уверен: он одобрит и поддержит.

Гриша видел, что Елизавета Петровна смотрит на своего неистового мужа влюблёнными глазами...

Да, Ивана Николаевича Марголина многие, а под горячую руку или в ожесточении и домашние, называли чудаком, неудачником, соседи даже юродивым. Но Гриша видел, понимал, чувствовал: судьба подарила ему встречу с прекрасным, необыкновенным человеком, постоянно, неуклонно излучающим доброту и веру в её торжество, и самобытным народным талантом, которого окружающие не хотят — или не могут? — понять, не дают ему реализоваться. Почему?..

Второй друг Гриши по гимназии Митя Тыдман был совсем другим человеком, пожалуй, даже полной противоположностью Лёве Марголину, импульсивному, нетерпеливому, энергичному — эти черты характера Лёва наверняка унаследовал от отца. Сосредоточенный, спокойный, всегда выдержанный, Митя, ладный, крепкий, со смуглым лицом, которое удивительно красили глубокие карие глаза под дугами чёрных бровей, до конца обучения в гимназии знал лишь две страсти: чтение книг и спорт.

— Набраться как можно больше знаний и быть сильным — вот мои задачи, — говорил он. — А какое дело избрать, решу в последний месяц в последнем классе. Сейчас меня многое интересует. — Митя смеялся. — Можно сказать, всё.