Шрифт:
ХАРЛАН ЭЛЛИСОН
В КРАЮ УЕДИНЕННОМ
Фантастический рассказ
"В краю уединенном он стоял,
И солнце было близкое и злое,
А он стоял, распятый среди скал,
Купаясь в звуках мира и покоя".
Альфред, лорд Теннисон.
Педерсон знал, что наступила ночь: смолкли арфосверчки. Золотистый ореол солнечного тепла, окружавший его весь день, растаял. Теперь он почувствовал холод тьмы. Он был слеп, но все же мог различать изменения теней, которые поселились там, где раньше жили его глаза.
– Претри, - позвал он в тишине.
"Претри, Претри..." - прокатилось в лунных долинах, убегая все дальше и дальше, к самому подножию небольшой горы.
– Я здесь, старина Педерсон. Чего ты хочешь от меня?
Ласковые интонации в голосе чужака звучали успокаивающе. Хотя Педерсон никогда не видел худого и невероятно древнего джилкита, он провел скрючеными артритом пальцами по безволосой каплеобразной голове, осторожно нащупал глубокие воронки впадин, в которых помещались глаза, курносый нос, тонкую, безгубую прорезь, являющуюся ртом.
Педерсон знал это лицо так же хорошо, как свое собственное, со всеми морщинами, впадинами, выпуклостями. Он знал, что джилкит очень стар и никто из людей не смог бы выразить его возраст в человеческом летоисчислении.
– Ты не слышал, Сумеречный Человек уже идет?
Претри вздохнул, набрал побольше воздуха в легкие, и Педерсон услышал неизбежное пощелкивание костей, когда чужак присел на корточки возле надувного матраса старика.
– Он идет, старина, только медленно, но идет. Имей терпение.
– Терпение, - задумчиво хмыкнул Педерсон.
– Терпения у меня хватает, Претри, как хватило на все прочее. У меня было достаточно времени на все это, но и терпение иссякает. Ты говоришь, он идет?
– Идет, старина. Это только вопрос времени.
– А голубые тени, Претри?
– Они густые, как мех в лунных долинах. Ночь приближается.
– Луны взошли?
Воздух вырвался из широких, ритуально разрезанных ноздрей.
– Этой ночью их только две, - ответил чужак.
– Тейсефей и Теси стоят ниже горизонта. Так что ночь наступает быстро. Возможно, сегодняшней ночью, старина.
– Возможно...
– повторил Педерсон.
– Имей же терпение.
* * *
Педерсон не всегда отличался терпением. В молодости, когда кровь бурлила в жилах, он повздорил со своим папашей пресви-баптистом и выбрал космос. Он не верил в Рай, Ад и аналогичные стражи Всеобщей Церкви. Не тогда. Позже, но не тогда.
Он исчез в космосе и прожил хорошие годы.
Он медленно старел той здоровой старостью, какая встречается у людей, всю жизнь проводивших в грязи и глухомани. И еще он видел смерть, видел людей, которые умирали верующими, и людей, которые умирали в безверии.
Но со временем к нему пришло понимание, что он - один и как нибудь однажды Сумеречный Человек может прийти и к нему.
Он всегда был один. Когда его поистрепало время и он больше не смог водить огромные корабли сквозь звездные пространства, он замкнулся в своем одиночестве.
Он ушел и отыскал Джилку, дни на которой теплы, а ночи тихи, ибо его подкарауливала слепота, а слабость предупреждала о визите Сумеречного Человека.
Слепота явилась следствием слишком большого числа стаканчиков вина и шотландского виски, слишком больших доз жесткой радиаци, слишком долгих лет, когда он, прищуриваясь, всматривался в беспредельность.
Он стал слепцом, неспособным зарабатывать себе на еду. Так, в одиночестве, он отыскал Джилку, как птица отыскивает дерево, как умирающий от голода олень находит последний кусок коры, как вода утоляет жажду.
Он отыскал место, где решил дождаться Сумеречного Человека, но это место оказалось тем же, где его отыскал джилкит Претри.
* * *
Они сидели рядом и молчали, и многое не было произнесено, но связывало их.
– Претри?
– Да, старина?
– Я никогда не спрашивал, куда ты уйдешь отсюда. Я полагаю...
Претри потянулся, его коготь со скрипом прошелся по крышке стола. Потом чужак вложил в руку Педерсона сосуд с вином, разбавленным водой.
– Я знаю, что ты имеешь в виду, старина. Я пробыл с тобой около двух жатв. Я и сейчас здесь. Или тебя это не удовлетворяет?
Две жатвы, эквивалент четырех лет по земному времяисчислению. Джилкит появился однажды на рассвете и стал прислуживаь слепому человеку. Педерсон никогда не спрашивал о причинах.
Накануне он сражался с кофеваркой - он необычайно любил заваренный старомодным способом кофе и брезговал пользоваться кофейными брикетами - и возился с тепловым режимом плитки. А на следующий день в его распоряжении оказался нетребовательный, бескорыстный, человекоподобный слуга, с заботливостью и чувством собственного достоинства выполнявший любое его желание.
Это были взаимовыгодные отношения: у него не было особых просьб к Претри, а чужак ничего не требовал взамен. И Педерсон был не в том положении, чтобы удивляться или вопрошать. Хотя порой он слышал сородичей Претри в высоком кустарнике возле ручья в сезон жатвы, джилкиты никогда не бродили вблизи его хижины. Теперь же все близилось к концу.
– С тобой мне было легче. Я благодарен тебе, Претри.
Старик чувствовал, что надо сказать это искренне, без приукрашиваний. Ласковое ворчание - признательность.
– Педерсон, старина, это я благодарен тебе за позволение остаться с тобой, - мягко сказал джилкит.
Холодные капельки коснулись щеки Педерсона. Сперва он подумал, чо это дождь, но продолжения не последовало, и он спросил:
– Что это было?
Джилкит шевельнулся - Педерсон воспринял это как признак смущения - и ответил:
– Это слезы, старина, слезы моих глаз на тело твое.
– Претри, погляди...
– Педерсон замолчал.
Он попытался успокоить свои чувства, понимая, что "погляди" было неудачным словом. Он запнулся, в нем трепетали эмоции, которые, как он считал, давно уже отмерли.