Чтение онлайн

Моего хозяина звали Петромъ Иванычемъ Теплыхъ. По-сибирски онъ былъ мужикъ средней зажиточности. Домъ его состоялъ изъ двухъ половинъ — горницы и задней избы. Въ передней половин, гд я поселился, стояло нсколько стульевъ, деревянный диванъ и выбленная колчедановымъ блескомъ печь. На окнахъ зеленли цвты, устланный половиками полъ выглядлъ безукоризненно чистымъ. Хозяйство земледльческое казалось также полнымъ и порядочнымъ. Но семья его состояла изъ пяти душъ подростковъ и жены, благодаря чему онъ держалъ наемнаго работника изъ посельщиковъ. Все это я узналъ тотчасъ, въ тотъ же день, какъ переселился къ Петру Иванычу Теплыхъ, который посвятилъ меня во вс свои дла и намренія, въ особенности денежныя…

Я былъ радъ этому переселенію. Помимо неограниченнаго пользованія деревенскими благами — водой, сосновымъ воздухомъ, лсною прохладой и охотой, я могъ еще свободно заниматься болтовней съ крестьянами, о которыхъ я ничего не зналъ. Кром того, меня уже давно интересовалъ одинъ вопросъ, ршить который можно только посл пристальнаго вниманія къ сибирской жизни. Я спрашивалъ себя: мужику Сибири даны просторъ, здоровье, досугъ, богатая природа — какъ онъ воспользовался этими дарами? Что онъ сдлалъ въ продолженіе тхъ сотенъ лтъ, которыя онъ прожилъ въ относительномъ довольств, среди безграничныхъ степей и дремучихъ лсовъ, подъ небомъ яркимъ и чистымъ, хотя и холоднымъ, вдали отъ волокиты воеводъ, избавленный отъ рабства старой родины? Быть можетъ, онъ обогатилъ свой умъ за это время знаніями и способностями, быть можетъ, онъ развилъ человчность, незнакомую на его старой родин; вообще, что онъ сдлалъ для себя, для людей, для своего ума и сердца, для развитія всхъ своихъ силъ, гибнувшихъ на старой родин отъ крпостнаго ярма, мрака и голода?

Къ сожалнію, отъ моего хозяина трудно было чмъ-нибудь поживиться въ этомъ смысл. Въ первое время я мало обращалъ вниманія на него, я шатался по лсамъ, длалъ экскурсіи на лодк, охотился съ ружьемъ и только по вечерамъ болталъ съ Петромъ Иванычемъ. Но Петръ Иванычъ былъ такой открытый человкъ, что узнать всю его подноготную не представляло ни малйшаго труда. Обративъ на него вниманіе, я почувствовалъ довольно непріятныя чувства къ нему, а вскор онъ уже мн страшно надолъ. Истый сибирякъ, онъ, въ сущности, былъ чрезвычайно скученъ и однообразенъ.

Въ немъ была одна возмутительная черта, приводившая меня уже черезъ недлю въ полнйшее отчаяніе: о чемъ бы мы съ нимъ мы говорили, дло непремнно оканчивалось вопросомъ о деньгахъ. Въ этомъ случа онъ былъ такъ разнообразенъ, что подсовывалъ деньги всюду, гд даже трудно и представить ихъ — казалось, глаза его были занавшены рублевою бумажкой, изъ-за которой онъ уже ничего не видалъ: ни неба, ни земли, ни людей, ни себя.

Сначала онъ жаловался, что ему не съ чего начать какое-нибудь выгодное предпріятіе, потомъ онъ ежедневно сталъ приглашать меня войти съ нимъ въ компанію, обольщая меня выгодами торговли; нсколько разъ онъ просилъ у меня денегъ на проценты, иногда же просто просилъ взаймы.

Въ конц концовъ, мн стала непріятна самая его фигура, рослая и великая, какъ у настоящаго богатыря, — фигура, оканчивающаяся, однако, небольшою головкой, съ черными щетинистыми волосами, маленькіе срые глаза его блестли, какъ пятіалтынные… Честное слово, такъ онъ мн надолъ безконечными разговорами о деньгахъ, что при воспоминаніи о немъ я теряю безпристрастіе.

— Какъ это теб, Петръ Иванычъ, не стыдно не учить ребятъ своихъ?… Отдалъ бы въ училище въ городъ, — сказалъ я однажды, думая такою диверсіей уклониться отъ разговора о рубляхъ.

— Въ училище? Ишь ты какую штуку выдумалъ! Для чего оно нашему брату?

— Какъ для чего? Поучиться. Вы вонъ жили двсти лтъ не могли придумать такой хитрости, какъ школа. Сами-то ничего не понимаете, такъ хоть ребятъ чему-нибудь поучили бы.

— Чему поучить-то? Кабы я зналъ, что мой парень въ писаря выйдетъ, ну, тогда такъ, потому писарь страсть сколько загребаетъ. А то ежели такъ-то, безъ толку… да нтъ, ни къ чему оно, училище-то!

Увидавъ, что моя диверсія не принесла мн плодовъ, я угрюмо замолчалъ.

— Училище… чудно! Теперь вотъ у меня не на что хомутъ купить, а я по твоему объ училищ долженъ стараться?… Право, хомута не на что купить. Вотъ ты бы далъ ежели рублика два, а? Перевернусь — отдамъ, сдлай милость, а?

— У меня нтъ сейчасъ, — угрюмо возразилъ я.

— Ну, какъ, чай, нтъ! Сумлеваешься — вотъ отъ чего и не даешь. А ты не сумлевайся, отдамъ! Больно ужь деньги-то мн надобны!

— Да, говорю теб, нтъ! Прошу, оставь этотъ разговоръ.

— Осердился? Ну, я не стану. Чего сердиться-то? Потому я врно говорю — отдамъ!

Петръ Иванычъ равнодушно улыбался, съ неохотой оставляя пріятную для него бесду. На слдующій день онъ опять находилъ случай цыганить у меня; я ему опять отказывалъ — и это каждый день. Мысли его постоянно такъ были заняты пейзажами наживы, что онъ, видимо, нисколько не находилъ страннымъ занимать меня такими разговорами. Разъ я такъ былъ раздраженъ, что выразилъ Петру Иванычу желаніе никогда не вести съ нимъ разговоровъ. Это его сильно обезкуражило, и онъ прямо пересталъ приставать ко мн съ разговорами о милыхъ рублишкахъ, но я видлъ по его лицу, что онъ не понялъ причины моего раздраженія. Нажива — это было его міросозерцаніе и не говорить о немъ онъ не былъ въ состояніи.

Если ему не удавалось прямо поговорить о томъ, отчего у него боллъ животъ, то онъ все-таки находилъ тысячи случаевъ высказать свои мечты. Иногда на него находило меланхолическое настроеніе, и онъ уныло жаловался на судьбу, отнимающую часто у него послдніе гроши.

— Кабы мн только первыя-то копйки раздобыть, а ужь тамъ пошло бы…. Да гд добудешь-то? Съ неба не падетъ копйка-то… Нашему брату только бы начать, а ужь тамъ пойдетъ, какъ по маслу. Да начать-то съ чего, съ какого боку?

Заинтересованный этимъ меланхолическимъ настроеніемъ, я спросилъ у него разъ, что бы онъ сталъ длать, еслибы вдругъ ему дали сотенную бумажку?

— Что длать? Ежели-бы сотельную-то? — повторялъ онъ нсколько минутъ въ волненіи.

— Ну, да, что бы сталъ длать?

Петръ Иванычъ уставилъ на меня свои пятіалтынные и соображалъ, какъ наилучшимъ способомъ употребить деньги.

— Я бы наперво гуртовъ у кыргызъ накупилъ, — сказалъ онъ, наконецъ. — Съ кыргызами у насъ первое дло для началу, ежели кто желаетъ поправиться. Потому этотъ народъ — сволочь, ничего не понимаетъ, и съ ихнимъ братомъ большія выгоды можно получить. Тутъ есть у насъ одинъ купецъ, такъ тотъ, бывало, надлаетъ фальшивой бумаги и скупаетъ на нее барановъ, т.-е. прямо даромъ…