Чтение онлайн

— Зря вы не согласились на равиоли, — издевался он. — Впрочем, рыба тоже выглядит весьма аппетитно.

Тойер машинально жевал.

— Ваш образ жизни, господин Дункан… вот только должен ли я вообще называть вас Дунканом? Итак, в любом случае, ваш образ жизни позволяет вам ощущать как бы свое превосходство над миром. Признаюсь, тут мне с вами не сравниться. Я стараюсь тем, кто еще не окончательно испорчен, по возможности оставлять какие-то шансы, а вы убиваете направо и налево, не задумываясь. Но если бы все были такими…

— Не все такие, как я, — сухо оборвал его Дункан.

— Мальчишка, которого вы убили просто так, — поступок, далекий от совершенства. Вашему заказчику это едва ли понравится — такая бессмысленная брутальность.

— Мальчишку я прикончил, потому что был раздражен и иначе не смог бы заснуть. Снятие стресса — весьма здоровая вещь.

Тойер подумал: если у него еще остается шанс, то он кроется здесь, в этой его заносчивости.

После кофе — полицейский отказался от десерта — они направились в Мангейм.

По крыше барабанил дождь. Тойер гнал машину быстро, без страха — он был за порогом страха. Теперь он прикидывал, не направить ли машину в стену, может, ему еще удастся выжить. Но не сделал этого. Он подчинялся. Разделительная полоса отбрасывала в небо белое стаккато в такт его сердцу.

— Я буду называть вас Перкео, — сказал он. — Так звали карлика, придворного шута курфюрста. Говорят, он выпил большую бочку вина в замке. Всегда, когда ему предлагали вино, он говорил на родном итальянском языке: «Перке но?», то есть: «Почему бы и нет?» Гейдельбержцы рассказывают, что он однажды выпил по ошибке воды и от этого умер. Вы тоже когда-нибудь выпьете воды, Перкео.

Ответа не последовало, но, когда они покинули автобан и остановились на первом красном светофоре, Дункан резко ударил его в набитый рыбой желудок. Тойер скорчился от боли, но сжал зубы и сдержал стон.

— Мне не нравится ваш юмор, — сказал Дункан. — К тому же я слишком высок для карлика.

— Большое начинается с малого, карлики часто мнят себя высокими.

Они медленно ехали по забитым машинами улицам.

Вскоре зловещий азиат вернулся к своему веселому тону.

— Я вожу с собой в багаже томик Гёльдерлина, но одно стихотворение выучил почти наизусть. Послушайте эту великолепную первую строфу.

У вас было лето, господин комиссар?

Тойер задумался.

— Нет, — признался он, наконец. — Пара летних дней — да, но не лето.

— А мое лето будет продолжаться столько, сколько я хочу, — просиял его мучитель. — Я все держу в руках, и оказалось, что это совсем нетрудно.

— По-моему, если что-то и может быть легким, то не лето, его мы не делаем. — Тойер был готов разрыдаться — до дома Зундерманна оставалось ехать всего лишь три улицы.

— Это звучит почти романтически, жирная тупая ищейка. С верой звучит! — рассмеялся Дункан.

Они остановились у обочины.

— Зачем вы меня выманили?

— Вы самое слабое звено. Из-за своей простоты.

Дункан снова забрал у него ключи, и Тойеру пришлось сидеть в машине и ждать, когда хозяин лета выпустит его, как выпускают зайца из загона.

Он быстро оглядывается. Пара подростков болтается возле школы, ничего существенного. Кто станет сейчас подстерегать его и зачем? Молодой прохвост тоже уверен, что получит сейчас большие деньги.

Он уедет сегодня вечером, радостный и довольный, как охотник каменного века, который тащит добычу в родную пещеру.

— Он меня откормил и собирается забить. — Тойер не понимал, мысленно он это произнес или вслух. Это был уже не он, не тот, кто думал и принимал решения; он уже прощался со всем. Теперь он понял, почему не боялся. Потому что фактически был верующим, верил в разумный порядок, изначальное соответствие друг другу фрагментов картины под названием жизнь, хотя они в хаосе были разбросаны вокруг. И теперь, делая свои, возможно, последние шаги к двери Зундерманна, которая колыхалась оттого, что покачивался он, обнаружил, что его вера была ложной, сомнительной. Страх пронзил его насквозь и ушел в недра земли, потом вернулся назад черной лавой. Она заполнила все вокруг.

Дункан позвонил.

— Он там, — сказал он. — Ждет меня с чемоданом денег. А вместо денег я брошу ему мешок с дерьмом.

Шаги на мокром асфальте, быстрые, гулкие. Комиссар с Дунканом оглянулись. Трое парней в черных кожаных куртках, старшему, вероятно, семнадцать. Турки, албанцы. Все произошло мгновенно. Первый ударил Дункана ножом в грудь, второй нанес пораженному королю лета смертельный удар в висок. Тойер бросился в сторону, упал. Третий попал ножом в стену. Теперь вся тройка повернулась к нему.

— Нет! — закричал он. — Я не его приятель! Он хотел меня убить, я полицейский! Вы арестованы!

Сбежались любопытные, парни бросились наутек. Из окна цокольного этажа высунулась старуха и смотрела на эту сцену с ужасом и в то же время с откровенным любопытством.

Тойер встал на ноги.

— Я должен войти в дом. Полиция. Тут произошло, убийство! — Он показал свой жетон.

Пожилая дама так быстро оказалась у двери, что Тойеру почудились на ее ногах роликовые коньки. Конечно, лишь почудились.

Дункан еще жил. Он хрипел и явно пытался нащупать свое оружие. Тойер схватил слабеющие руки киллера, стараясь изобразить заботу. На самом деле он проделал это с ненавистью. Враги посмотрели друг на друга.

— Лето кончилось, — сказал Тойер.

— Лето кончилось, осени не будет, — прошептал Дункан.

— Ты умираешь, я живу, — тихо проговорил сыщик. — Это твоя последняя мысль, мерзавец.

Руки стали безжизненными. Конечно, это мог быть и трюк, но нет. Дункан перестал дышать.