В ночи
Шрифт:
– Больше?
– Да, - кивает Герман.
– Больше. А ещё люди уходят в молчание после полёта.
– Когда я увидел тебя там, у телевизора...
– Я летал.
Коричневый мир. Мир пыток, мир боли. Мир одиноких. Ты одинок даже в переполненном вагоне метро. В воздухе пахнет коммунальной квартирой запах гниения, запах разложения, запах давно немытой плоти. Все ступени обязательно исхожены. Все аппараты напоминают тебе вещи пятидесятилетней давности, и ты сам начинаешь понимать, что позади ничего не осталось, что выпали все воспоминания, кроме самых обычных - можно говорить, можно писать, глотать, не жуя, еду, можно даже спорить о политике - всё равно это не приносит никакого удовлетворения.
Коричневый мир - сигнал деградации.
– Я...уже...неделю...в коричневом.
Голос его прервался, и тут я понял, что он был прав. Приступы начались. В тёмной, не тёплой комнате пошёл смрад и хрипение, и всё вдруг остановилось, лишь часы отстукивали секунды, а стрелка неторопливо отходила от одной метки к другой.
Бойся приступов, которые начавшись, могут не прекратиться.
Бойся.
Чёрт, почему это с ним случилось? Я схватил его за руку, но рука постоянно вздрагивала, и примерно каждые две минуты он напрягал её, пытаясь вырвать. Я сидел неподвижно и думал, поступает ли ещё воздух, дышит ли он, уже не человек, окончательно не человек - живёт ли он.
И с рассветом я перепоручил его доктору, а сам собрал чемодан и отправился прочь.
Hа улице было тихо.
Hа столбах висели указатели:
"Серый мир"
"Ржавый мир"
"Коричневый мир"
"Синий мир"
Подумав, я побрёл по избитой серой дороге. Герман летал под облаками, и я слышал его радостные вопли.