Чтение онлайн

— Благодарю.

— Пока не появилась Ровена и не предложила твоей семье сделку.

— Я пришла говорить не о себе, а о том, как могу отплатить тебе.

— Она обещала вытащить тебя из раковины аутизма, поставив условие: достигнув восемнадцатилетия, ты должна будешь принадлежать ей и жить в аббатстве. Твои родители ухватились за эту возможность. Им отчаянно хотелось избавиться от твоего плача.

Временами, уже тогда, Шон приходил ко мне. Он сворачивался рядом со мной и говорил: «Девочка, почему ты плачешь?» И я помню, что тогда наступала тишина. Он обнимал меня своими пухлыми ручками, и боль ненадолго отступала.

— Как они могли заключить союз с более влиятельными и беспринципными преступниками, если единственная дочь на выданье была дефективной? — сухо спрашиваю я.

Он смеется.

— Вот она ты, за этим внешним спокойствием. Женщина, которая может чувствовать. Забавно, я тоже думал, что я в этой комнате один. Пока ты этого не сказала. Недостаток эмоций здесь не только моя особенность. — Его улыбка блекнет, и он смотрит мне прямо в глаза, так проницательно, что я чувствую себя насекомым, пришпиленным к дощечке и готовым для вивисекции.

— Ты больше ничего мне не должна.

Я моргаю.

— Но я же еще не заплатила.

— Уже.

— Нет, еще нет. Я ничего тебе не отдала.

— Плату я стребую не с тебя.

Мне становится холодно, и я почти перестаю дышать. Этот человек опасен. Умен. До пугающей меня степени.

— И с кого ты ее потребуешь? Ответственность лежит на мне. Это я не справилась. Я должна была обеспечить им безопасность, следовательно, я и только я должна заплатить эту цену!

— Что забавно в вопросе цены, так это то, что ее устанавливает не покупатель товаров и услуг. А продавец. В данном случае — я.

Его лицо застыло холодной маской.

— Какую же цену ты назначил? — Я дышу медленно и спокойно, ожидая его ответа.

Он становится сбоку, подводит меня к стеклу и заставляет посмотреть вниз.

— У меня в последнее время текучка кадров. Мои официанты все умирают и умирают.

У меня по спине ползут мурашки.

— Один из клубов очень сложно укомплектовать. Зона Смокингов постоянно требует замены персонала.

Это тот самый сектор, где официанты одеты в облегающие кожаные штаны и галстуки и обслуживают клиентов топлесс.

— Твой Шон отлично вписался туда на время.

К горлу подкатывает тошнота.

— Моему Шону здесь не место.

— Возможно. Но даже ты не можешь не признать, что униформа ему идет.

Я смотрю в том направлении, куда он указывает. Спина, которой я любовалась, шагая сюда по лестнице, не раз чувствовала на лопатках мои ладони, когда он двигался во мне. Я много ночей ее щекотала, когда он засыпал. Массировала, когда он слишком уставал с сетями. Я целовала каждый мускул, каждую впадинку. У него действительно великолепная спина.

— На сколько?

— Я еще не решил.

— Не поступай так со мной.

— Почему.

— Он… — Я осекаюсь и вздыхаю. Этот человек просто не поймет моих слов.

— Продолжай.

— Шон моя вторая половинка.

— Вторая половинка.

Он насмехается надо мной. Он насмехается над Богом.

— Такие вещи сакральны.

— Для кого? Твой бог может и любит родственные души, но человечество — нет. Такая пара уязвима, особенно если достаточно глупа, чтобы показывать миру, насколько счастлива вместе. Во время войны риск возрастает вдесятеро. В таких условиях пара может поступить лишь двумя способами: удалиться как можно дальше от человечества и изо всех сил надеяться, что их не найдут. Потому что мир наверняка разлучитэту пару.

Он неправ. Он ничего не знает о близких душах. Но я не могу не спросить:

— А второй путь?

— Утонуть по шею в грязи, вони и испорченности разорванного войной существования…

— То есть вести себя как обычные преступники. Почему ты предпочитаешь видеть людей бессовестными животными? Зачем ты это делаешь?

— Я хочу, чтобы ты взглянула сама, Катарина. Увидела вещи такими, какие они есть. Сбрось повязку с глаз, посмотри, в чем ты оказалась, признай, что плаваешь в дерьме. Если ты не видишь дерьма, которое тебя вот-вот захлестнет, ты не сможешь от него уклониться. Вам придется вместе встречать каждый вызов. Потому что мир разлучитвас.

— Ты до мозга костей циничный манипулятор.

— Виновен по всем статьям.

— Жизнь не такая, какой ты ее видишь. Ты ничего не знаешь о любви.

— Я близко ознакомился с превратностями судьбы во время войны. Это были мои лучшие и худшие века.

— Это не любовь.

— Я и не сказал, что это была она. — Он сверкает улыбкой, белые зубы блестят в полумраке. — Предпочитаю войну. Цвета становятся ярче, еда и вода встречаются реже, отчего кажутся вкуснее. Люди куда интереснее. Более живые.

— И более мертвые, — резко говорю я. — Мы потеряли почти половину мира, а ты находишь это «интересным»? Ты свинья. Жестокий варвар. — Я отворачиваюсь. Хватит с меня. Если такова его цена, то я готова уйти. Я больше ничего ему не должна. Он уже отнял у меня все.

Я шагаю к двери.

— Ты должна сказать ему, Катарина. Если хочешь сохранить хоть какую-то надежду.

Я останавливаюсь. Он не может знать. Просто не может.

— Сказать кому и что?

— Шону. О Круусе. Ты должна сказать ему.

Я разворачиваюсь, руки сами поднимаются к горлу.

— Бога ради, о чем ты говоришь?

Я смотрю в его глаза и понимаю, что он откуда-то узнал о моем ужасном позоре. В его глазах таится улыбка и какое-то веселое попустительство. Словно он видел столько человеческого идиотизма, что его это больше не удивляет. Словно он уже давно устал смотреть, как крысы в лабиринте снова и снова налетают на одни и те же стены. Я тянусь к нему с помощью своей эмпатии, расширяю свой дар изо всех сил, но все равно не могу ощутить его присутствия рядом со мной. Там, где он стоит, — ничего.