Чтение онлайн

— Да, но приора вы не видели со мной, — возразил Дюрталь, — он удалился до вашего прихода. У него могло случиться и другое дело.

— Нет, отец был без наплечника и в рясе; он надевает ее только идя в церковь или на исповедь. В церкви в этот час нет богослужения, и я поэтому не сомневался, что он посетил аудиторию. Прибавлю еще, что трапписты не исповедаются здесь, и, следовательно, лишь двое могли беседовать с ним в этой комнате — вы или я.

— Теперь понимаю, — засмеялся Дюрталь.

Тем временем к ним присоединился отец Этьен, и Дюрталь попросил у него четки.

— Но у меня нет, — огорченно молвил монах.

— У меня их несколько, — предложил Брюно. И я сочту за большое счастье поднести вам одни. Вы позволите, отец?..

Монах сделал утвердительный знак.

— В таком случае благоволите проводить меня, — обратился к Дюрталю посвященный. — Я немедленно вручу их вам.

Вместе поднялись они по лестнице, и Дюрталь узнал, что комната Брюно расположена в глубине небольшого коридора, недалеко от его собственной. Старинная мещанская меблировка кельи отличалась крайней простотой. Вся обстановка состояла из кровати, бюро красного дерева, просторного библиотечного шкафа, наполненного творениями подвижников, фаянсового умывальника и нескольких стульев.

Мебель совсем не походила на остальные вещи пустыни и принадлежала, очевидно, посвященному.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил Брюно, указав на стул.

И они разговорились. Беседа началась с таинства покаяния и остановилась на отце Максиме. Дюрталь признался, что его сперва устрашил высокомерный вид приора.

Брюно рассмеялся.

— Да, он, действительно, производит такое впечатление на людей, мало его знающих. Но когда познакомишься с ним, то видишь, что суров он только к самому себе, и нет человека, более терпимого к другим. Он — инок святой и истинный в полном значении этого слова. Муж в высокой степени просветленный…

Когда Дюрталь заговорил о других пустынниках, удивляясь, что между ними есть юноши, то Брюно ответил:

— Ошибочно думать, что большинство траппистов выросли в мире. Распространена совершенно ложная мысль, что люди уединяются в Траппе после долгих невзгод, после тревожной, бурной жизни. Следует начинать смолоду, чтобы быть в силах выдержать изнурительный чин монастыря, и, прежде всего, принести сюда тело, не истощенное различными излишествами.

Не подобает мизантропию смешивать с иноческим призванием. Не тоска, но зов Господень влечет людей в траппистские пустыни. Особая благодать внушает юношам, еще совсем не жившим, стремление заточиться в безмолвии и претерпевать жесточайшие лишения. И счастье даруется им здесь — счастье, какого я вам пожелаю от души. Но вы не представляете, как тягостна их жизнь. Возьмем, к примеру, послушников. Подумайте, что на них лежит бремя тягчайшего труда, и они лишены даже утешения, дарованного отцам: присутствовать на всех службах, воспевать их. Вспомните, что не слишком часто дается им причастие — их единая награда.

А здешняя зима. Страшный холод. Трещины и щели в этих обветшавших зданиях. Ветры сверху до низу пронизывают дом. Послушники мерзнут без топлива, спят на соломе, не могут даже ободрить, утешить друг друга, так как воспрещена всякая беседа, и они почти не знакомы между собой.

Подумайте, что никогда не услышат несчастные ласкового слова, слова облегчения и подкрепления. Работа с зари до ночи, и никто не поблагодарит их за усердие, никто не выразит ревностному труженику своего одобрения.

Заметьте также, что летом для уборки жатвы иногда нанимают рабочих из окрестных деревень, и они отдыхают, когда солнце палит нивы. Садятся в тени скирд, в рубашках, пьют, утоляя жажду, едят… А послушник смотрит на них и продолжает работать в своей тяжелой одежде, ничего не пьет и не ест. Поверьте, лишь закаленные души в состоянии вынести такую жизнь!

— Но не бывает разве дней смягчения, мгновений, когда ослабляется устав? — спросил Дюрталь.

— Никогда. Другие ордена, тоже славящиеся своею суровостью — укажу, например, кармелитов — допускают хотя бы час отдохновения, когда разрешается смеяться и говорить. Но здесь братия обречена на вечное молчание.

— Даже, когда собираются в трапезной?

— Тогда вслух читаются поучения Кассиана, Аествица святого Иоанна, жития отцов-пустынников или иные назидательные книги.

— А по воскресеньям?

— В воскресенье встают часом раньше. И это излюбленный их день, — они слушают все службы и могут проводить все время в храме.

— Да, их уничижение и самоотречение достигают здесь сверхчеловеческих ступеней! — воскликнул Дюрталь. — Но, скажите, получают ли они достаточно обильную пищу, чтобы выдерживать изнурительные полевые работы?

Брюно усмехнулся.

— Преисправно питаются овощами хуже тех, которые нам подают, а под видом вина употребляют приторный и кислый напиток, в котором оседает чуть не полстакана гущи. Он выдается им в размере четверти или половины литра, но в случае жажды им дозволено разбавлять его водой.

— А сколько раз положена еда?

— Не одинаково. От 14 сентября до Великого Поста едят всего раз в день, в половине третьего, а в течение Великого Поста трапеза отсрочивается до четырех. Ци-стерцианский пост менее суров с Пасхи до 14 сентября, и обедают тогда в половине двенадцатого, а вечером, по желанию, разрешается еще легкая закуска.

— Ужасно! Работать — и целые месяцы питаться лишь после полудня, пробыв на ногах с двух часов ночи.

— Иногда, по необходимости, устав расширяется, и иноку не отказывают в куске хлеба, если он упадет от слабости.

И Брюно задумчивым тоном продолжал:

— Надлежало бы, в сущности, еще более ослабить тиски правил, которые в вопросе питания становятся истинным камнем преткновения для вербовки траппистов. Принуждены бежать из их пустыни все те, кто не может, по слабости телесной, примириться с этими порядками, хотя бы их душа и находила здесь усладу [62] .

— А отцы ведут ту же жизнь, что и послушники?

— Вполне. Они подают пример. Для всех одинаковая пища, все спят в общей спальне на одинаковых постелях. Царит совершенное равенство. Единственное преимущество отцов — в богослужебном пении и более частом приобщении Святых Тайн.

— Между послушниками мне особенно любопытны двое: высокий белокурый юноша с заостренной бородой и весь сгорбленный, глубокий старец.

— Юноша — брат Анаклет. Он — истинная скала молитв, один из драгоценнейших новичков, которыми одарили небеса наше аббатство. Престарелый Симеон — дитя траппистов, питомец одного из сиротских домов ордена. Душа его необычна, он истинный святой, который еще при жизни слился с Богом. Мы побеседуем о нем подробнее в другой раз, а теперь пора идти. Близится час секст.