Чтение онлайн

— Вздор! — вскричала Анжелика. — Ты бессердечна? В таком случае я уж просто крокодил и питаюсь человеческим мясом!

Юлия улыбнулась.

— Я сама не думаю, чтобы обвинение это было вполне справедливо. Но ты знаешь, как все обыкновенно любят выказывать себя «сердечными», выражать чувства, участие, нежность даже там, где в самом деле остаются совершенно холодными, так что Корделии всегда будут в проигрыше. Очень рано… еще ребенком, при жизни отца, строгого, по наружности сурового и холодного человека, старого солдата, не любившего говорить о чувствах… мне также не по душе были сладкие речи, лесть и условная любезность, за которыми нередко скрываются зависть и холодный эгоизм. Я никогда не могла примениться к закадычной дружбе на жизнь и на смерть, которую может разорвать навеки соперничество на балу, честное порицание или просто сама по себе одна уж скука. Мой первый опыт в этом отношении был и последним. А сколько потратила я на это ребячество серьезной привязанности и верности, сколько принесла никем не признанных жертв! С тех пор я стала осторожнее. И действительно, мне не составляло большого труда сберечь свое сердце от всяких внешних влияний. Я жила со своими старыми родителями, которые по наружности казались чрезвычайно сухими и педантичными, но умели в тиши домашнего очага создать и себе, и мне богатую, задушевную и прекрасную жизнь, удовлетворявшую и мысль мою, и чувства. Я выросла, видя перед глазами их пример, и говорила их языком. Вероятно, я казалась очень странной, когда, находясь в молодом обществе, относилась к тому, что его занимало, с холодностью, которая, быть может, очень шла к старому генералу, но, во всяком случае, была не к лицу его дочери. При этом я, впрочем, нисколько не притворялась. В тех самых случаях, когда другие совершенно таяли от восторга или сожаления, я не чувствовала ничего, кроме какой-то неловкости. Когда же что-нибудь производило на меня на самом деле впечатление, например какая-нибудь хорошая музыка, поэтическое творение или же какая-либо величественная картина природы, я становилась точно немая и не могла подобно другим шумно выражать свой восторг. Из презрения к фразам я относилась к собственным чувствам холодно и критически и принуждена была выслушивать, что со мною ничего не поделаешь, что для меня, девушки без сердца, таинственное блаженство любви будет навеки закрыто. На это я, конечно, улыбалась, и улыбка моя еще более утверждала мягкосердечных особ в их мнении о моем бессердечии. Так как я случайно не находила ни одной из моих подруг настолько привлекательной, чтобы полюбить, несмотря на дурные ее привычки, то одиночество, собственно говоря, не было мне в тягость.

Таковы были мои отношения в моему собственному прекрасному, но слабому полу; с молодыми людьми они были также не лучше. Скоро я заметила, что у сильных мужчин были также свои слабости и что мужчины, будучи гораздо тщеславнее нас, отдают вообще предпочтение тем, которые поклоняются их мужскому превосходству. То, что обыкновенно называется девическою скромностью, женскою нежностью, сердечностью, в девяносто случаях из ста не что иное, как игра, хитро обдуманная, для того, чтобы вернее одурачить этих гордых владык создания. Им кажется, что вот-вот нашли то самое, чего искали; в податливых, уступчивых, несамостоятельных, слабых существах они видят естественное пополнение своих организмов, рожденных для господства. Они встречают нежную уступчивость верховной своей воле, эхо, отвечающее чистым отголоском на все их хорошие мысли и стремления; а потом, когда цель нежной комедии достигнута, маска тотчас же сбрасывается, и мы, добрые овечки, показываем, что и у нас есть своя воля, свое понимание, что у самих есть желание повелевать, — тогда чудная мечта мужчины разлетается, как прах. Когда я это вполне поняла, я почувствовала глубокое отвращение. Потом мне стало смешно, и я подумала, что эта комедия так же стара, как мир. Если гордые властелины мира до сих пор еще позволяют себя обманывать, то, вероятно, потому, что находят в конце концов это для себя выгодным.

Но я все-таки не могла решиться на такую игру, какую вели все. Цель, оправдывавшая в их глазах все средства, для меня не существовала. Вообще, нравиться мужчинам мне было не особенно трудно, так как я походила на мать, которая слыла красавицей, но для того, чтобы я взяла на себя труд стараться приобрести любовь какого-нибудь мужчины, было надо, чтобы сначала он сам понравился мне и стал бы для меня опасен. Но этого не случалось. Я даже нередко думала: есть ли у меня сердце или уж нет его; отчего я не чувствую ничего такого особенного в обществе великолепных офицеров, студентов и художников, все таких отличных танцоров, с такими победоносными взглядами и безупречными белыми галстуками. Притом же с каким милым сознанием своего превосходства попадаются они в сети, расставленные смущенными, краснеющими прелестными созданиями, которые потихоньку подсмеиваются над своими торжествующими жертвами.

Юлия на минуту замолчала и закрыла глаза.

— Странно, — вздыхая, сказала она, — как это мы вдруг припомнили себе «дела давно минувших дней». Надо тебе сказать, милая, для меня это уже действительно преданья «старины глубокой», может быть, более глубокой, чем ты думаешь. Мне скоро будет тридцать один год. Когда же я впервые сделала эти наблюдения, мне было всего лишь восемнадцать лет. Сосчитай сама. Если бы я тогда вышла замуж, у меня могла бы быть теперь уже двенадцатилетняя дочь. А вместо этого теперь я только хорошо сохранившаяся старая девушка, имеющая единственным поклонником художницу-энтузиастку, влюбившуюся в меня в припадке художественного безумия.

— Нет, — сказала Анжелика, прилежно рисовавшая все это время, — я знала, где раки зимуют. Мужчин я всегда считала глупцами, потому что они позволяют ловить себя таким грубым образом. Но что они не сознали твоей цены, что они из-за тебя не переломали себе шеи, как перед Троей из-за греческой красавицы, — это мне непонятно; впрочем, не все же в одинаковой степени тщеславны и глупы, и, конечно, найдутся такие… я сама даже кое-кого знаю… Потрудись наклонить немного подбородок!..

— Конечно, — продолжала Юлия, — есть такие… я встретила даже одного, из любви к которому, может быть, сама стала бы играть комедию, если б, к сожалению, не была лишена всякой сценической способности. Конечно, тебе все равно, как его зовут и как он познакомился со мной. Теперь он давно уже женился на другой и забыл, вероятно, даже и мое имя. Я же… мы ведь этого никогда не забываем, хотя воспоминание прячется иной раз в самом затаенном уголке нашего сердца. Я тогда совершенно ясно сознала, что у меня такое же сердце, как и у других. Я очень ему нравилась, и при каждом удобном случае он выказывал мне это. И действительно, он был лучше других; в нем было менее тщеславия и эгоизма, и его, казалось, даже привлекала моя безыскусственность, вследствие которой я выказывала себя такой, какова была на самом деле, без всякого кокетства. Сам он был богат; у моих родителей было также хорошее состояние, а потому с этой стороны препятствий не было. Таким образом, хотя мы не давали друг другу слова, но на нас смотрели в обществе, как на будущую чету. Мужчины чистосердечнее радовались тому, что я приобрету такого мужа, чем мои «подруги». Сама я по наружности была холоднее и сдержаннее, чем в душе. Я искренно привязалась к своему избраннику; но к чувству привязанности постоянно примешивался тайный страх, может быть, сердечное предчувствие, предостерегавшее меня не предаваться вполне этой любви.

Раз, когда шел разговор о каком-то несчастном случае в бразильских рудниках, где внезапно раздавлено было обвалом пятьдесят человек, — на меня вчуже обрушилась также беда. Об этом происшествии, по обыкновению, сильно соболезновали. Я молчала, и когда возлюбленный мой спросил: неужели известие об ужасном несчастии превратило меня окончательно в камень, я отвечала, что не чувствую при рассказах об этом несчастии более того, что чувствовала бы, читая в истории, что тысячу лет тому назад при какой-нибудь битве погибло десять тысяч человек. Ежедневно и ежеминутно совершается так много бедствий и вблизи, и вдали от нас, и в большинстве случаев мы так равнодушно к ним относимся, что я не вижу причины, почему мне ни с того ни с сего особенно сочувствовать несчастию, которое обратило на себя внимание только потому, что о нем написано в газетах, но в сущности не представляло ничего необычайного и не сопровождалось даже никакими особенно ужасными обстоятельствами.

Не успела я высказать это, как на меня накинулось все общество; сначала нападки эти имели форму шуток, причем мне бросили опять в лицо старое мое прозвище: Девушка без сердца. Так как я оставалась покойной и довольно удачно отражала нападки людей с сердцем, то они горячились все более и более, и мне пришлось выслушать самые пылкие проповеди о человеколюбии от таких именно лиц, которые не ударили бы палец о палец для того, чтобы напоить больную собаку, не говоря уж о том, чтобы помочь бедному человеку.

Друг моего сердца под конец тоже замолчал, хотя вначале старался держать мою сторону. Как истый мужчина, он не мог перенести раскрывавшейся перед ним горькой истины, что я не особенно мягкосердечна и вообще чувствую недостаточно по-женски. Ум мой, находившийся во всегдашней готовности к обороне вообще, и прежде заставлял его относиться ко мне с некоторым недоверием. Я могла бы, если б хотела, притвориться такой, какой он желал меня видеть, но моя гордость возмущалась против подобного притворства. Несмотря на то, что я готова была заплакать, я оставалась по наружности твердою и продолжала отстаивать свои убеждения до тех пор, пока победа осталась за мной, по крайней мере, по-видимому. Впрочем, она была дорого куплена! С этого самого вечера возлюбленный мой стал от меня более и более отстраняться. Моя «лучшая подруга» не преминула описать ему мой бессердечный характер во всей подробности, и так как сама она с избытком обладала именно теми качествами, которых недоставало во мне и которые, как говорилось, одни лишь могут обеспечить супружеское счастье, то не прошло и каких-нибудь трех недель, как он сделался уже счастливым женихом этой чувствительной девушки, а теперь… вот уже тринадцать лет…

Впрочем, лучше не стану дурно говорить о ней. Она оказала, конечно, и мне услугу, потому что, может быть, и я не сделала бы человека этого счастливее. Если так, то она спасла меня от тяжкого внутреннего разлада. Будь я уже с ним обручена, мне было бы гораздо тяжелее выполнить долг относительно бедной моей матери.

Отец мой внезапно умер, и тогда оказалось, что мать бессердечной девушки, которая и сама слыла такой холодной женщиной, любила своего мужа гораздо более страстно, чем любят обыкновенно жены мужей ко времени серебряной свадьбы. Смерть отца подействовала так на мою мать, что она сначала сильно заболела, а потом впала в состояние помешательства, в котором, на свою, а также и на мою беду, прозябала много-много лет.

Она замолчала, потом вдруг встала и подошла к художнице, все еще работавшей за мольбертом.

— Прости меня, милая, — сказала она, — но мне, кажется, тебе пора кончить; с каждым ударом кисти, который сглаживает и прихорашивает мой портрет, он становится все менее и менее схожим. Вглядись же в меня хорошенько. Я вовсе не такая цветущая девушка, как та, которая изображена у тебя на полотне: разве двенадцать долгих лет полного отречения от жизни могли пройти, не оставив на моем лице никаких следов. Я, может быть, и была бы теперь такая, если бы меня хоть немного побаловали счастьем. Ведь говорят, что от счастья молодеют. Я же… я страшно стара… а между тем, собственно говоря, еще и не начинала жить.