Чтение онлайн

Моя милая, услышав решение дяди, откинула назад головку и сказала: «Ну что же, мы подождем!» Потом, когда я пришел проститься с нею, она без чувств упала ко мне в объятия, и мне казалось, что она никогда не откроет уже более глаз. До сих пор не знаю, как я мог вырваться из ее объятий. А эти три года разлуки! Будь я поумнее, то есть не такой, каков я на самом деле, я засел бы где-нибудь в Германии за такой работой, над которой мог бы трудиться до утомления, — чтобы забыть за ней всякие любовные муки. Разве нельзя было употребить эти три года на то, чтобы сделаться отличным сельским хозяином или юристом, с некоторой известностью, или, наконец, дипломатом, одним словом, вообще, чем-нибудь порядочным? Сознание того, что утвердился в какой-нибудь области жизни или науки так, что знаешь ее как свои пять пальцев, составляет для влюбленного довольно плохое утешение, но все-таки это лучше бесцельной деятельности, ожидания, томления, беспрерывной перемены места и вообще всего, что я выбрал себе для препровождения времени.

Я уже тогда думал о своем старом Дедале. Я хотел явиться к тебе в мастерскую и начать лепить из глины щечки девушки, которые бы мне хотелось целовать. Но тут мне представился случай съездить в Англию, где я остался до тех пор, пока не отправился в Америку; а кто раз попал в Новый Свет, тот, если у него не осталось в Старом Свете спешных дел, легко может выключить из жизни своей два года самым незаметным для себя образом. Побывав в Сан-Франциско и Мексике, я уже добрался до Рио, как вдруг вспомнил, что если не желаю добровольно продолжить своего изгнания и тем компрометировать себя перед невестой, то мне надо сесть на пароход, отходивший в Гавр, перестать скитаться по свету и бросить наконец якорь в гавани семейного счастья.

Каждый месяц аккуратно я писал моей милой и посылал ей целые дневники любовных посланий и от нее получал тоже письма, которые меня, сказать правду, иногда задевали, так что между нами возникали недоразумения и ссоры, всегда, впрочем, оканчивавшиеся примирением. Я полагал, что дела идут совершенно так, как следует между женихом и невестой при трехлетней разлуке, и не придавал большой важности нравоучениям, которыми моя благовоспитанная, выросшая в резиденции невеста награждала своего праздношатающегося жениха. Может быть, мне не следовало так чистосердечно рассказывать ей все свои приключения, да и во всяком случае это было очень глупо. Положим, что в похождениях моих не было ничего предосудительного, а редкие случаи, в которых я являлся с действительными, человеческими слабостями и грехами, я удерживал про себя, в своем готовом на раскаяние сердце. Но ее шокировал уже самый тон моих писем. В сущности, совершенно понятно, что молодая девушка, взросшая в дурацких правилах высших сфер нашей резиденции, не могла развить в себе любви к свободной жизни! Невеста моя жила одна-одинешенька под гнетом узкого церемониала мелочного придворного общества, где следили за нею сотни глаз. Я раз писал ей, что она серьезна не по летам, потому что сама у себя заступала место матери и была своей собственной гувернанткой и компаньонкой. Кроме того, у нее перед глазами был страшный пример дяди, о привычках которого вознаграждать себя за соблюдение внешних приличий тайными оргиями в холостых клубах и интимных ужинах она знала.

Я не приписывал всему этому большой важности, думая, что пройдут три года, и тогда мы вырвем всю сорную траву, закравшуюся между нашими розами! Но я не знал цепкости почвы, на которой выросла дурная трава, и не знал, что значит для девушки время между семнадцатью и двадцатью годами.

Я приехал домой и нашел… но нет!., зачем надоедать тебе подробным рассказом этой жалкой семейной комедии, оказавшейся печальною пародией знаменитого Чиотто: «коли конец хорош и все хорошо» — и окончившейся, вместо примирения Бенедикта с Беатриче, смешной разлукой на вечные времена. Смешно и жалко становится, когда подумаешь, что в продолжение трех лет двое влюбленных, отделенные друг от друга морями и лесами, — душою стремятся друг к другу, считают дни, когда им можно будет броситься друг другу в объятия, и наконец соединившись, не могут и шести недель ужиться вместе. И все это единственно только потому, что, как говорит старик Гёте, мужчина стремится к свободе, а женщина к обычаям, — и мужчине обычаи эти кажутся жалким рабством, в то время как бедная молодая женщина находит скромную свободу безнравственною? Да, старый дружище, пришлось мне много вытерпеть в эти шесть недель и главным образом потому, что я сам был недоволен собою. И все из-за наших проклятых споров, когда я горько смеялся над ее городским этикетом, ее лайковыми суждениями, ее моралью гувернантки, а она, с девичьей своей гордостью и стойкостью, опровергала мои неосновательные, по ее мнению, принципы. Приходя после таких разговоров в свою комнату, я всегда ругал себя дураком. С помощью извинительных в моем положении дипломатических уловок, с небольшой дозой нежной хитрости и терпеливой лести, я отлично мог бы достигнуть цели, вытерпеть до свадьбы в гадком общественном хомуте, а потом, оставшись с глазу на глаз с женой, помочь ей выбраться из состояния куколки и потом радоваться сколько душе угодно тому, что у нее начнут расти крылья.

Но хотя я и являлся к ней с самыми добрыми намерениями, у нас, после моего прихода, тотчас же начиналась война. Не то чтобы она начинала первая, вызывала меня и выводила на сцену старые споры; напротив того, молчаливая ее сдержанность, очевидное желание не противоречить взглядам заблудшего дикаря и предоставить его исправление времени, именно это-то и ниспровергало мои дипломатические миролюбивые замыслы. Я начинал сперва шутить, потом осмеивать, а затем наносить кровные оскорбления священным для нее людям и обычаям, и так тянули мы день за день, пока наконец чаша переполнилась.

Он остановился и потупил взор.

— Все это ни к чему не ведет! — продолжал он после минутного молчания. — Надо тебе сказать, что один раз в жизни я сделал нечто, унижающее меня в собственных глазах — преступление против собственного моего рыцарского чувства, — позорный поступок, который никогда не мог простить себе, хотя судилище по делам волокитства, в особенности составленное из моих сограждан, вероятно, приговорило бы меня к весьма слабому наказанию либо даже оправдало совсем. Ты знаешь мои взгляды на то, что называется греховным: нет нравственности абсолютной; там, где один сгорает дотла, другой отделывается легким ожогом, все зависит от чувствительности кожи. То, что солдат делает при разграблении города со спокойной совестью, навеки опозорило бы его офицера! Не будем, впрочем, пускаться в теории. Довольно тебе сказать, что этим поступком нарушена была гармония моей души с тем чувством, которое для нее было всего дороже. Как тяготило это меня, можешь заключить из того, что в слабую минуту я рассказал все дело дяде Ирены, как ни мало значило в моих глазах данное им отпущение грехов. Он даже не понял, как могу я тяготиться такими пустяками, тем более что все это случилось задолго перед моим сватовством. Рассказав ему, я тотчас же раскаялся в этом, и обещание его хранить вечную тайну не могло меня совершенно успокоить.

Кажется, он и сам забыл на время про мою исповедь, как вдруг, в один несчастный день, он, в присутствии племянницы, которая не прощала мне даже и невинных моих похождений, ни с того ни с сего начал разговор об этой несчастной истории. Вероятно, я переменился в лице, и это тотчас же бросилось в глаза моей невесте, увидевшей, что дело идет о чем-нибудь необыкновенном. Дядя вдруг остановился и стал неловко увертываться. Ирена замолчала и ушла из комнаты. Дядя, сообразивший, что заварил кашу, проклинал свою болтливость; но было уже поздно. Когда мы с невестой остались наедине, она спросила меня, что именно значили эти намеки. Я был слишком горд, чтобы солгать, и признался ей, что на душе у меня есть воспоминание, которое я желал бы скрыть не только что от нее, но даже и от самого себя. Она опять замолчала, но вечером в тот же день, когда мы снова остались одни, сказала, что должна все знать, и заявила, что я не мог ничего сделать такого, чего бы она не простила мне, но что она не может пойти со мной рядом в жизни, если между нами будет какая-нибудь тяжелая тайна.

Будь я поумнее, я сочинил бы какую-нибудь сказку, чтобы предупредить большее несчастие. Бывают ведь случаи, когда ложь вполне извинительна. Я же увлекся принципом, что всякий должен отвечать сам за свои поступки, что к первому своему проступку я прибавлю еще второй, если отягощу сообщничеством чистую душу моей возлюбленной, и таким образом я признался ей откровенно во всем, хотя знал ее слишком хорошо, чтобы не предполагать, чем это могло кончиться.

На следующий день я получил формальный отказ в письме, показавшем мне ясно все, что я терял.

Но дело зашло слишком далеко для того, чтоб можно было вернуться. Я отвечал, что буду ждать, пока она не переменит намерения, а пока все-таки считаю себя связанным; она же, конечно, совершенно свободна.

Это случилось неделю тому назад. Я рассудил, что прежде всего необходимо мне от нее уехать. Приготовляясь к отъезду на неопределенное время и разбираясь в шкафу у матери, я нашел пачку визитных карточек с именем ее брата, моего крестного отца — Феликса фон Вейблингена. Мне захотелось под этим именем подышать некоторое время одним воздухом с моим старым другом. Этим я в то же время достигал своего живейшего желания начать новую жизнь. Во мне нет никакого призвания быть придворным или чиновником в крошечном государстве, я не мог бы удовлетвориться также жизнью в своих поместьях, даже вместе с любимой мною женою, где пришлось бы только воспитывать детей, выкуривать спирт и охотиться за лисицами. Следовательно, будет гораздо лучше воспользоваться полученной отставкой, для того чтобы попробовать устроить жизнь по-своему. Если невеста когда-нибудь вернется ко мне, то перед нею будет уже существующий факт, с которым ей придется примириться.

Я не мог тотчас же настолько успокоиться, чтобы сразу окунуться в волны искусства. Я двигался мало-помалу небольшими переходами до дверей твоей мастерской, и эта медленность пошла мне впрок. Ты видишь теперь перед собой человека благоразумного, решившегося без ропота подчиниться судьбе. Если ты хорошенько примешься за меня, то скоро у верного твоего Икара снова отрастут крылья, на которых он поднимется над жалким филистерским миром и успокоит глупое свое сердце.

ГЛАВА III