Чтение онлайн

Сильно стегнув хлыстом по голенищу сапога, поручик подхватил своего молодого спутника под правую руку и, делая громадные шаги своими длинными ногами, сказал:

— Можно окончательно выйти из себя, видя, как портятся творения, созданные по образу и подобию Божиему, — портят ли их ангелы или черти, собственно говоря, все равно. Их или затягивают в тесный корсет узкой морали и по самую шею прячут в монашескую рясу, или уже декольтируют ниже пояса. Верьте мне, милый, что касается до воспитания женщин высшего круга, то мы — по крайней мере, здесь, на прославленном юге Германии — и теперь еще вовсе не так далеко ушли от темных средневековых времен, когда дома терпимости устраивались рядом с церквями; но эта северогерманская голубая кровь…

— Северогерманская?

— Среднегерманская или северогерманская — это, в сущности, все один черт. Она тотчас же при первом свидании расспрашивала меня о состоянии здешнего общества — причем, само собой, следует разуметь дворянство, которое одно пользуется преимуществом называть себя так, всякое же другое собрание человеков не может быть, по ее мнению, названо человеческим обществом. Я отвечал ей очень просто, что так называемое хорошее общество здесь самое худшее, которое себе только можно представить, и что только в так называемом худшем обществе мне удалось встретить две-три личности, с которыми можно жить по-человечески.

Выслушав мой не совсем салонный ответ, принцесса посмотрела на меня так, как будто пришла к заключению, что я, вероятно, совсем не по своей воле был исключен из привилегированных кружков. Я же продолжал, как бы не замечая этого, объяснять, что отбило у меня охоту посещать так называемые сливки общества: свойственная только их салонам атмосфера, смешанная из запаха пачули, ладана и конюшенных испарений, их сомнительный французский и, без всякого сомнения, еще более плохой немецкий язык, их почти возвышенное невежество во всем, что принято считать принадлежностью образования, и их наивная нравственная невоспитанность, которая может быть взлелеяна только монастырским воспитанием, развиваема бессмысленным обществом и освящена хитрыми духовными отцами. Ваши северные немецкие юнкера, насколько я их знаю… Впрочем, нечего говорить вам, из какого теста все они сделаны. Но как бы упрямо ни держались они своих коньков в делах церковных и в государственных вопросах, они все же твердо стоят на том, что noblesse oblige;[26] в замках Померании и Бранденбурга, рядом с Библией и молитвенниками, вы найдете подчас и «Историю папства» Ранке, и «Историю Англии» Маколея. У нас же, напротив того, Поль де Кок и Пророчица из Префорста представляют собою чуть ли не единственных классиков, но, во всяком случае, не вносятся в каталоги.

Я замечаю, что вы втихомолку удивляетесь, что я сегодня значительно недовольнее, ворчливее и возбужденнее, чем в известную вам ночь в раю. Видите, мой милый, тогда я был в праздничном настроении, которое овладевает мною только раз в месяц, сегодня же вы застаете меня в моем будничном состоянии духа. Если вам еще никто другой этого не говорил, чтобы предостеречь вас, то я должен сказать вам это самолично. С тех пор, как я покинул службу, у меня, собственно говоря, нет другого дела как браниться. Правда, мы живем при таких условиях, при которых у всякого честного человека, если он желает добросовестно пользоваться всяким случаем для брани, дела будет по горло. Вы понимаете, что это не гармонирует с нашим прославленным южногерманским спокойствием, и чем справедливее бранящийся, тем сильнее сказывается диссонанс. Я потому и остался старым поручиком, что позволял себе болтать о потребностях нашей армии и до такой степени наконец загородил себе все пути к повышению, что предпочел покинуть службу. И разве покойный Терзитес не был бы принужден выйти в отставку даже и тогда, если б служил поручиком под начальством генерала Ахилла и Диомеда? А тогда народ был гораздо проще и наивнее. Но я продолжал без отдыху браниться, не замечая, что кто-то наматывает брань мою себе на ус. Впрочем, роль филистеров удалась так хорошо, что пара каких-нибудь выросших там же крапив не может повредить урожаю; мне же самому брань оказывает некоторую услугу, во-первых, уже тем, что проносит мою желчь прежде, чем она успеет заразить кровь и поразить какие-нибудь благородные органы, во-вторых, она делает меня еще более ненавистным в глазах представителей хорошего общества и заставляет их меня избегать. Вы себе представить не можете, какое робинзоновское существование влачу я; в самом центре города я так же одинок, как святой Антоний в своей пещере, даже, пожалуй, еще более, так как меня не посещают никакие искушения. Хотите взглянуть на мое уединенное жилище? Мы как раз у порога.

Они дошли до старого, уже знакомого Феликсу дома. Феликсу вовсе не хотелось еще раз подыматься на лестницу. В продолжение всей этой забавной, мечтательной и сварливой речи своего спутника он думал и твердил только одно: «Она здесь, стоит только мне пожелать и я завтра же ее увижу». Тем не менее было неловко отклонить от себя любезное предложение Шнеца, и он последовал за поручиком в четвертый этаж.

ГЛАВА VI

Та же тихая, бледная женщина отворила им двери. В ответ на ласковое приветствие своего господина и на вопрос его, не было ли кого-нибудь в его отсутствии, она только отрицательно покачала головой и, не взглянув даже ни на Шнеца, ни на его гостя, поспешно удалилась в маленькую каморку за кухню. Ея грустный пугливый взгляд поразил на этот раз Феликса еще более, чем в первое посещение. В этих глазах был какой-то особенный, благородный и в то же время мягкий блеск, тогда как остальные черты лица, казалось, не могли быть хороши даже и в более молодые ее годы.

— Вы должны извинить меня, — начал Шнец, войдя в комнату и предлагая гостю сигару, — сам же он из коротенькой глиняной трубки курил свой виргинский табак, — что я не представил вам госпожу Терзитес; вы бы не много от этого выиграли, так как ее расположение духа не из самых веселых. Она просто помешалась на мысли, что составляет несчастье всей моей жизни, так как я ради нее расстался со службою. И с тех пор у меня одна забота — успокоить ее настолько, чтобы она в какую-нибудь тяжелую минуту в свою очередь не вздумала расстаться со своею жизнью. Да, мой милый, вот вам еще одна жертва высокого разума, мудрости и нравственности наших общественных условий. Эта прелестная женщина — дочь сельского учителя. Я познакомился с нею будучи как-то в гостях у помещиков того села, где жила она с отцом; матери у нее не было, она умерла еще раньше; отец получал пенсион, и эта старшая дочь заведовала всем хозяйством, воспитывала своих сестер и братьев и находила при этом еще время не забывать себя и совершенствовать свое образование. Она, конечно, протестантка. Но довольно об этом. Я почувствовал сначала сильное уважение к ней, а потом, как и следовало ожидать, почувствовал, что не могу больше без нее жить. Меня не очень печалило то обстоятельство, что средства не позволяли мне внести того обеспечения, которое обязан доставить поручик, чтобы получить разрешение жениться. Моя возлюбленная была одного со мною мнения, что мы должны ждать до тех пор, пока вторая сестра ее не вырастет настолько, чтобы вполне заменить ее в родительском доме. Тогда она должна была перебраться ко мне в город. Старая тетка, наследником которой я был, давно уже приготовлялась, как она выражалась сама, отправиться к праотцам, и тогда я мог бы внести требуемую сумму. Совершить же некоторым образом мезальянс доставляло мне отчасти даже удовольствие, ради моего семейства, с которым я уже давно разошелся. Но тетка откладывала все с года на год последнее свое путешествие. Мы не хотели пропустить лучшие годы жизни и зажили безо всякого поповского благословения самым христианским, Богом излюбленным образом. Так прожили мы четыре или пять лет. Только смерть двух наших малюток несколько омрачила нашу жизнь. Наконец тетка уснула вечным сном, и, так как мы снова ожидали рождения ребенка, то и хотели узаконить гражданским образом свой союз, который, впрочем, через это не мог сделаться прочнее. Но как вы думаете, как посмотрели на это мои товарищи, все офицерство — люди, знавшие наши отношения и меня? «Честь полка пострадает, если ты женишься на особе, от которой имел детей до брака», — говорили они. В то же время они вовсе не находили предосудительным, чтобы я продолжал с женою прежние отношения. Ни я, ни моя жена никак не могли освоиться с логикой такого point d’honneur.[27] После этого я еще более окреп в своем убеждении, так что решился скорее выйти в отставку, чем подчиниться такой логике, жена же, напротив того, словно потеряла голову. Печальна была наша свадьба; вскоре родившийся ребенок умер через несколько месяцев. С тех пор бедное создание впало в меланхолическое заблуждение, что на ее совести лежит моя неудавшаяся жизнь. Сто раз твердил я ей и старался разъяснить, что я давно уже не желал ничего лучшего, как освободиться раз навсегда от всех служебных дрязг и предаться своим любимым занятиям — рассмотрению некоторых особенно интересовавших меня пунктов военной истории. Мне случалось даже писать и помещать статьи в разных военных журналах, как по этому предмету, так и по различным вопросам, касающимся военной техники. Когда наступил несчастный поход 66 года, в котором мы, позволив австрийцам как нельзя лучше надуть себя, только благодаря Бога, спасли честь нашего оружия, я благодарил Создателя, что не был обязан быть участником этого похода и вовремя отказался от ремесла, которое может принудить человека действовать в противность всем своим убеждениям. С этого времени мы живем тихо и скромно, в стороне от общества, и я посвящаю свой досуг на то, чтобы по возможности иллюстрировать свое, как видите, довольно голое существование.

Он обвел глазами комнату, которая далеко не имела уютного веселого вида: несмотря даже на светлый солнечный день, она напоминала собою погреб. Впечатление это еще более усиливалось странным убранством комнаты, вдоль стен которой было установлено несколько стульев, диван, обитый черной кожей, и источенный червями резной шкаф. Вместо вставленных в рамы картин и фотографий на когда-то выбеленных стенах, везде, где только было возможно, даже за печкой и на раме единственного окна, были наклеены самые причудливые силуэты, вырезанные из грубой черной бумаги. Это было самое пестрое сочетание фигур, изображавших людей самых разнородных сословий, представленных в большинстве случаев в самых уморительных положениях, вполне соответствующих, впрочем, их сословному характеру: ученые педанты, забияки студенты, артисты, женщины, духовные лица и солдаты — все одинаково были схвачены in flagranti[28] с их слабостями и грешками, предательски перенесены на бумагу и наклеены на стену. Художник должен был испытывать особое наслаждение, вырезая грубые, но тем не менее остроумные черты, которыми была наделена каждая отдельная фигура, и только крайняя многочисленность этой пестрой толпы, покрывавшей стены и начинавшей уже пробираться на закоптелый потолок, была способна вызвать даже в самой спокойной голове долгие лихорадочные сны.

— Вы догадываетесь теперь, зачем я вас затащил сюда, — сказал Шнец, снимая свой фрак и закидывая на спину свои худые руки, на которых болталась пара грубых рукавов. — Знакомство с художниками сделало меня настолько тщеславным, что я беспощадно увлекаю в свою пещеру всех добрых и честных людей, хотя мое темное искусство даже меньшинству едва ли покажется заслуживающим такого внимания, чтобы ради него стоило подниматься в пятый этаж. В этом мире теней, в котором схвачена мрачная сторона жизни — окруженному бреднями мрачного мечтателя, — вам, не правда ли, еще более не по себе, чем в любой художественной выставке? Но если вы всмотритесь внимательнее, то увидите, что дело имеет свою привлекательную сторону. В чем же заключается причина падения современного искусства, в отсутствии чего кроется источник всех его недугов? Единственно только в отсутствии уважения к силуэтам! Виды и жанры, история и портреты, и даже ваша скульптура — везде вы встречаете до мелочи тщательную отделку, в краске, в тонах, оттенках, везде находите дьявольски искусную, нервную, аппетитную работу, но в целом нет ничего величественного, грандиозного, никаких сильных впечатлений, твердого фундамента, которому стоит только бросить тень, чтобы уже изобразить кое-что. Дайте мне ножницы и листы черной бумаги, и я вырежу вам всю историю искусства до самого XIX столетия включительно, не забуду ни Сикстинскую Мадонну, ни Клода, ни Теньера, Рюисдаля, Фидиаса и Микеланджело, и даже Берни. В общей сложности история эта представит нечто прелестное, если даже не исключить из нее период париков и кос, в котором все же было более здравого смысла, чем в милое «наше время». Отнимите от нашего времени его рафинированную, утонченную ловкость сочетания цветов и красок, и что же у него останется? Неимоверная бедность форм, две-три остроумные, или, скорее, высокопарные «идеи» да голое полотно. То же, кажется мне, можно сказать о литературе и о всех проявлениях нашей прославленной культуры. Я же уже с давних пор обращал главным образом внимание на существенное, на основные формы и важнейшие очертания, и так как они, к сожалению, выражаются в настоящее время всего яснее в наших грехах и дурачествах, то я и сделался силуэтчиком, так сказать, творцом привидений. Это искусство не только не дает человеку хлеба, но скорее лишает его и того, на который он мог бы рассчитывать. Люди вообще не терпят, чтобы им указывали на их теневую сторону, на горбы, наросты и на всякие искривления, которыми они наделены, так как каждый воображает себя особенно достойным самого блестящего солнечного освещения.

К счастью Феликса, Шнец принадлежал к числу тех людей, которые, напав раз на свою любимую тему, на свою idee fixe, не сердятся на то, что их не слушают и заставляют говорить одних. Поручик продолжал поэтому фантазировать, с бесконечными вариантами. Когда, полчаса спустя, Феликс встал, чтобы распроститься с хозяином, шуточно ссылаясь на то, что его учитель непременно забранит его за поздний приход, то Шнец проводил его словами, что он сердечно рад, узнав в нем родственную по уму натуру (хотя Феликс и не сказал десяти слов), и выразил надежду, что его пятый этаж не окажется слишком высоким для того, чтобы продолжать знакомство за кружкой пива и сигарой средней руки.

ГЛАВА VII

Спускаясь с лестницы, Феликс находился еще под полным впечатлением странных силуэтов и едких эпиграмм Шнеца. В голове у него от них шумело. Он живо сочувствовал этому чудному человеку. «Что за жизнь! — говорил он сам себе, — сколько сил бесплодно ржавеют и гниют во мраке! И кто в этом виноват? Кто поручится, что и я…»

Он не кончил. Лишь только он вышел на освещенную солнцем улицу, как мимо него пронесся экипаж, промелькнула серебристо-серая вуаль — и все мысли барона снова обратились к Ирене. Это не могла быть она, сегодня это было невозможно. Но если б завтра, по возвращении с загородной прогулки, она бы прокатила вот так же мимо него и узнала бы его — что тогда? Что должна была она подумать? Что он последовал за нею, ища случая снова сблизиться? После того, как она ему отказала! Скорее все другое, чем это подозрение. Если он и не сознавал себя совсем правым, то все же чувствовал себя слишком уязвленным и оскорбленным для того, чтобы решиться сделать первый шаг к сближению. Даже подать повод в такому предположению казалось ему унизительным. Он так хорошо знал ее гордый нрав, что нисколько не сомневался в том, что она его вовсе не отыскивала и даже не имела ни малейшего предчувствия, что он может находиться здесь. Он опасался только одного, что Ирена при одном предположении, что он может быть в одном с нею городе, откажется от всех прежних планов, будет настаивать на немедленном выезде из города и скорее подвергнется всем неприятностям итальянского лета и опасностям болезни, чем решится вызвать подозрение, будто она сама сознает, что зашла слишком далеко, и желала бы, чтобы известное письмо никогда не было написано.