В ролях
Шрифт:
Курс набирал сам Борис Семенцов. Выпускник Щепкинского училища, когда-то он успешно дебютировал в столице, но через несколько лет вернулся на родину, в драматический театр, да там и прослужил до шестидесяти лет. А потом пошел преподавать. Когда московские приятели спрашивали его, почему уехал, он отвечал: «Кем бы я был в Москве? А здесь всю жизнь играл что хотел. Артист без роли, что баба без ребенка». Друг его и ассистент, Аркадий Яхонтов, тоже почти всю свою актерскую жизнь провел в драмтеатре, но, увы, не по своей воле. По молодости пытался он наниматься в Москву, в Ленинград или хоть в Ярославль, но все не находилось подходящего места. Шестой десяток разменял, а так и не смог выбраться за рамки амплуа героя-любовника.
Яхонтов и Семенцов дружили больше пятнадцати лет, и коллеги не переставали удивляться этому странному тандему. Злые языки болтали всякое, и все в молоко. Секрет был куда как прост. Однажды на гастролях Яхонтов отбил подвыпившего Семенцова от двоих молодых грабителей. Яхонтов был тогда в самом соку, и справиться с зарвавшимися сопляками не составляло для него труда. Пиджак только разорвал, зато приобрел друга на многие годы. Все прекрасно понимал Семенцов – и про пустоватость, и про невеликие таланты Яхонтова, однако всегда поддерживал, помогал чем мог; вот и мастерскую предложил вести в паре.
Любочку оба заметили еще во дворе.
– Хороша девочка! Героиня, истинная героиня, – шепнул Яхонтов, открывая входные двери.
На нее обитатели «кармана» поспорили отдельно. Кто-то утверждал: слишком красива, чтобы быть еще и талантливой, а кто-то возражал: нет, талантлива, обязательно талантлива, потому что вон какая серьезная – телефончик не дала! Самые скептики усмехались: «Вот увидите, «письмо» читать будет!», и на это была сделана еще одна ставка.
Больше всего Любочка боялась прозаического отрывка. И стихи-то с басней вызубрила она еле-еле. Но ничего, студенты, с которыми познакомилась накануне, наперебой утверждали, что главное – уверенно держаться. Она, привыкшая следовать советам старших, так именно и держалась. Оттого в зал вошла, точно строгая директриса в класс, полный круглых двоечников.
Любочка читала «Пророка».
Она начала:
– Духовной жаждою томим
В пустыне мрачной я влачился… –
согбенная, побрела по сцене, неловко загребая лакированными туфлями, и в «кармане» один четверокурсник проиграл другому полтора рубля. Проигрыш этот был в высшей степени несправедлив, поскольку Любочка действительно хотела читать «письмо Татьяны», но Галина Алексеевна запретила.
– Тут надо показывать. Понимаешь, по-ка-зы-вать? – твердила она. – В театре играть надо! А как ты это сыграешь? Ну хоть вот эту строчку: «Но вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня…», – как, скажи на милость?!
Любочка пожимала плечами. Она не знала, как это можно показать. Вот и выбрала Галина Алексеевна из учебника то, что, по ее разумению, «показать» было легче легкого. К тому же Пушкин. Автор проверенный. И тема серьезная. О высоком искусстве речь!
– …и шестикрылый херувим[1]
На перепутье мне явился… –
продолжала Любочка.
Зааплодировали, да так дружно, что пришлось приостановиться, сделать «долгую артистическую паузу». Любочка замерла, одарила зрителей своей самой лучшей улыбкой. Шум в зале усилился. В глубине сцены, где-то по левую руку, послышался как будто смех. «Показалось», – мелькнуло у нее в голове, но нет, не показалось, это обитатели «кармана» представили себе «шестикрылого херувима».
– Потише там! – Семенцов сердито привстал и обернулся к залу. – Сейчас всех выведу!
А потом кивнул Любочке:
– Продолжайте пожалуйста!
– Перстами легкими как сон
Моих десниц[2] коснулся он, –
снова задекламировала Любочка и тонкими белыми пальчиками легко-легко коснулась лица,
– Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы, –
встрепенулась, заозиралась по сторонам, по-птичьи заморгала.
– Моих ушей коснулся он, –
резко обхватила руками уши,
– И их наполнил шум и звон, –
затрясла головой, стряхивая с себя воображаемый звук,
– И внял я неба содроганье,
И гордый[3] ангелов полет, –
гордо вскинула глаза ввысь, к желтому растрескавшемуся потолку, туда же потянула тронутые первым загаром, изящно заголенные руки,
– И гад морских подводный ход, –
глаза в пол,
– И дальней[4] лозы прозябанье, –
ладошка у лба, пристальный взгляд в сторону осветительской будки, поверх голов, мимо бешено хлопающего зала.
…Пока маленький Илюша, сидя на ковре в гостиной, увлеченно перебирал ленты и пуговицы, вываленные перед ним из швейной коробки, чтобы под ногами не мешался, Галина Алексеевна лично с Любочкой репетировала. Проверяла по учебнику слова, интонацию подправляла:
– Что ты мямлишь?! Это же Пушкин, тут надо громко, с выражением!
Так она и читала. Громко, с выражением, как мама научила:
– И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык!
Здесь она воспроизвела жест, которому позавидовал бы любой хирург от стоматологии; зал рыдал.
…Днем, когда родители уходили на работу, Любочка репетировала уже одна. Энтузиазма у нее было не меньше, чем у Галины Алексеевны. Она сажала Илюшеньку перед собой и читала ему «Пророка» вслух. Мальчик замирал и недоверчиво наблюдал за маминым строгим лицом. Когда чтение прекращалось, Любочка со смехом хватала оцепеневшего Илюшеньку на руки и кружила по комнате, и тогда он тоже начинал хохотать – ему нравилась новая игра. Петр Василич в подготовку не вмешивался. Любочку он любил и был вполне согласен, что девочке лучше учиться, чем штаны просиживать в глухой деревне. Правда, не верил он в успех этой затеи, ворчал про себя: «Уж лучше бы хоть в медсестры пошла», – но это уже другой вопрос…
А Любочка уже прочла больше половины. Краем уха она прислушивалась к реакции зрителей, и душа ее ликовала. Голос от этого делался еще громче, звонче, жесты – четче и яростнее.
– И празднословный и лукавый, –
вдохновенно декламировала Любочка,
– И жало мудрое[5] змеи
В уста замерзшие[6] мои
Вложил десницею кровавой.
Те, кто подглядывал из «кармана», отметили, что Семенцов выглядит абсолютно бесстрастным, а Яхонтов вроде как окаменел. И, действительно, окаменел, сделался соляным столпом, истуканом и не мог отвести от Любочки масляных глаз.