Чтение онлайн

Меня заинтересовало, зачем они собираются здесь. Стояли они молча, кое-кто курил, достав из жестянки от табака подобранные на улице окурки, другие, сгорбившись, мрачно смотрели вдаль.

Все это были далеко не молодые люди, большинству из них перевалило за сорок. Долгая безработица лишила их всякой надежды на лучшее будущее. Небритые, в потрепанной одежде, они давно уже перестали заботиться о своей внешности. У них не было денег на мыло, на зубной порошок, на стрижку. Их потрескавшиеся башмаки и не стоили того, чтобы наводить на них блеск. Эти люди согнулись под грузом безнадежности. Еда! Как бы раздобыть еду - вот единственное, о чем они помышляли. Больше их ничто не интересовало.

Я занял место в хвосте очереди. Передо мной стоял человек в сером свитере, с локтями, заштопанными синей шерстью. Можно было догадаться, что в его давно не чесанных, спутанных как сено волосах немало песка и пыли.

Лицо его было изрыто глубокими морщинами, сухие губы запеклись. Он стоял, прислонившись к стене, уставившись в землю. Вскоре, однако, он поднял голову и поглядел на меня.

– А как же ты без газетки, приятель, - сказал он после беглого осмотра.

– Что? Да-да - газеты у меня нет, - произнес я. В руках он держал газету. Он вынул вкладыш и дал его мне со словами:

– Можешь взять.

Я взял газетный лист, сложил его и продолжал стоять, в ожидании чего-то "непонятного. Теперь я заметил, что газеты были у всех. Вся очередь чего-то ждала, зажав их под мышкой.

Человек, стоявший первым в очереди, разложил несколько газетных листов на камнях перед собой. Белый квадрат резко выделялся в темноте.

Неожиданно дверь, отделенная от этого квадрата двумя каменными ступеньками, открылась. Очередь пришла в движение; пассивное ожидание сменилось возбуждением, словно у всех появилась какая-то цель. Продвинувшись немного вперед, очередь распалась и обступила разостланные на земле газеты.

На пороге открывшейся двери показался человек в грязном белом переднике. Он нес на плече помойное ведро, придерживая его обнаженными выше локтя руками. Ведро было так набито всякого рода отбросами, что крышка съехала набок.

– Отойдите, - сказал человек в переднике.

Ведро было тяжелым. Оп наклонил его и вывалил на разложенные газеты объедки, накопившиеся за день.

Из этих остатков пищи образовался неровный холмик, обведенный по краю коричневой жижей - у меня на глазах он уменьшился в объеме и стал расползаться по газетному квадрату.

– Вот вам, - сказал человек в переднике.

Он скрылся за дверью, унося пустое ведро.

Теперь взялся за дело тот, кто стоял в очереди первым. Он был сед и производил впечатление человека бывалого.

– Сколько нас здесь?
– спросил он.

– Двенадцать, - ответил кто-то.

Он быстро нагнулся над холмиком и погрузил в него обе руки. Уверенными движениями он разделил объедки на двенадцать отдельных порций.

– Готово, - произнес он.
– Кто первый?

Старик с распухшими суставами протянул ему руки, на которых лежал газетный лист.

Седоволосый приподнял небольшую кучку мокрых объедков и опустил на газету. Старик отошел в сторону.

– Так. Кто следующий? Поживей.

В кучках отбросов, среди которых чернели разбухшие чаинки, можно было разглядеть кости от телячьих отбивных, жир, срезанный с краев бифштекса, корочку от пирога, куски пропитанного подливкой хлеба, кусочки жилистого мяса и жирной солонины, недоеденные картофелины, испачканные соусом, комочки рисовой драчены, капусту, несколько морковок, надкусанные ломтики сыра. Кое-где прямо на обглоданных косточках белело быстро таявшее мороженое. Вся эта масса была густо полита кофейной гущей.

Каждый из стоявших в очереди, получив свою долю, отходил в сторону и поворачивался спиной к соседям. Никто не хотел, чтобы другие видели, как он ест. Ведь это значило бы утратить последние крупицы чувства собственного достоинства.

Люди пожирали пищу, как голодные псы,

Я отошел в сторону.

– Мне что-то нездоровится, - сказал я одному из них.
– Возьмите мою долю себе.

Эти люди очутились на дне не из-за каких-либо пороков, не из-за лени, пьянства или неспособности к труду. Они были доведены до такого состояния безработицей и ее спутниками - отчаянием и голодом. В хорошие времена они работали, содержали семьи. Что сталось теперь с их женами и детьми?

Я вышел на Элизабет-стрит, где ярко горели огни, где было весело и людно. Мимо переулка, смеясь и болтая, шли люди. Они понятия не имели о том, что происходит у них под боком. Никто из них даже не поглядел в сторону переулка. Все спешили домой. Надвигался вечер.

Через несколько минут из переулка стали выходить люди и вливаться в толпу прохожих. Куда лежал их путь - я не имел представления.

Раньше мне казалось, что даже голод не может заставить человека съесть то, что обычно вызывает у него отвращение. Впоследствии я понял, что до такого состояния люди доходят постепенно, шаг за шагом опускаясь до уровня животного.

На Фицрое было несколько кафе, где за семь пенсов можно было получить обед из трех блюд. Ранним утром возле одного из таких кафе останавливалась двуколка, запряженная костлявой лошаденкой. Тележка была нагружена джутовыми мешками, в которых лежали овощи и фрукты, выметенные из-под ларьков на рынке Виктории или же подобранные в канавах, куда их выбрасывали и где они лежали до появления метельщиков.

Я разговаривал со стариком - владельцем тележки и лошади, я своими глазами видел все, что он проделывал, прежде чем подъехать к кафе.

Ходил он медленно, с трудом передвигая ноги. ("Проклятый артрит! Доктора говорят, нет от него лекарства; черт бы их всех побрал".)

По вечерам, когда рынок был открыт и зеленщики со всего города скупали овощи, привезенные огородниками, он со своей метлой и мешками обретался поблизости и подбирал наружные листья капусты, ободранные и выброшенные в канаву.

Возле палаток и ларьков валялись морковь и пастернак, растоптанные копытами лошадей, доставлявших овощи с окрестных ферм в Мельбурн.