В сумраке зеркала
Шрифт:
Солес: Позвольте, господа, разве музыка была плоха?
Сальери: Что Вы, господин Солес. Маэстро Мартин огорчён, что у композитора не нашлось времени серьёзней поработать над музыкой. Мы можем лишь угадывать, как она могла быть замечательна…
Солес: Так мы устроены: нам мало того, что имеем, и обязательно подавай лучшего… Позвольте ненадолго оставить Вас, господа, чтобы остальные гости не сочли моё отсутствие за неуважение к ним. (Уходит)
Ван Свитен: Маэстро, каково Ваше мнение о новом квартете господина Гайдна, который игрался на неделе у князя Голицына?
Сальери: Я вижу способы решения музыкальных задач, с такой оригинальностью решаемых Гайдном, в более традиционном ключе.
Мартин: Господа, а я был удивлён погрешностями, которые допустил господин Гайдн в композиционной разработке.
Ван Свитен: Вот как, мне показалось, что квартет был удачен…
Мартин: Господин барон! Там, где слушатель слышит одно, искушённый музыкант – совсем иное, ведь музыка – дело его жизни. Так вот, что огрехи были, скажет любой композитор, но то, что бывает простительно начинающему композитору, не может оправдать такого музыканта, как Гайдн, не правда ли, маэстро Сальери?
Сальери: Я не могу никого осуждать, ибо сам являюсь музыкантом, и вполне могу очутиться в положении господина Гайдна, но все мы люди, а, как известно, hominis est errore.
В комнату входят Катарина Кавальери и Констанция Вебер.
Кавальери: Позвольте, господа, представить Вам Констанцию Вебер.
Мартин: Не состоите ли Вы в родстве с Алоизией Вебер, певицей?
Констанца: Это моя сестра. Она вышла замуж за актёра императорского театра, теперь её фамилия Ланге.
Мартин: Да-да, кажется, теперь она больна?
Констанца: Уже поправляется, у неё была простуда.
Стринадакки: Какой ужас! Надеюсь, голос Вашей сестрицы не пострадал?
Констанца: Нет, с голосом ничего не случилось, Алоизия вскоре снова запоёт. Все мы очень переживали за неё, ведь она единственная знаменитость в нашей семье.
Сальери: Вы любите музыку, госпожа Вебер?
Констанца: Мне нравится в ней практическая часть.
Ван Свитен: Практическая часть?
Констанца: Ну да! Музыку должны покупать; если за музыку платят, значит – она хороша.
Мужчины улыбаются.
Кавальери: Вот так всегда, милая Констанца, когда мы, женщины, говорим дельные вещи, они потешаются.
Входят Моцарт и Солес, оба смеются.
Солес: Послушайте, господа, это просто уморительно…
Моцарт: У меня был случай в Италии: некий человек наслушался рассказов обо мне и решил, что любит мою музыку и всем говорил об этом. Нас познакомили. «Синьор кавалер-музыкант Вольфганго Амедео Моцарто!»,– воскликнул этот господин. Признаться, такое изысканное обращение меня удивило. Я решил подыграть: Вас неправильно информировали, – сыграв изумление, ответил я, – потому как имя моё: Иоганнес Хризостомус Вольфгангус Амедеус Сигизмундус Моцарти. (Все смеются) Он принял шутку за чистую монету.
Сальери: Позвольте поздравить, господин Моцарт, дуэт был великолепен: госпожа Стринадакки чрезвычайно удивлялась Вашему импровизаторскому таланту. Я взял на себя смелость утверждать, что такой прекрасный музыкант, каковым Вы являетесь, не может не быть и замечательным импровизатором.
Моцарт: Вы ошиблись, маэстро, потому как это не была импровизация.
Стринадакки: Но как же, господин Моцарт, у Вас не было записи Вашей партии…
Моцарт: (весело) Мне не нужны никакие записи, все ноты умещаются у меня здесь. (показывает на голову) Тот вариант, что был подготовлен, уступал новому, а времени записать его не было.
Сальери: У Вас сильная память.
Моцарт: Она гораздо сильнее желудка. Как Вам понравилось выступление, барон?
Ван Свитен: Я Ваш поклонник!
Сальери: Господа, а Вы знаете, что император капитулировал перед требованием оперных патриотов? Господину Розенбергу дано указание организовать зингшпиль. Теперь осталось найти композитора.
Мартин: Я уверен, что ни один композитор не станет этого делать.
Моцарт: Отчего Вы так уверены, господин Мартин?
Мартин: Никто из серьёзных композиторов не станет заниматься свинством!
Моцарт: Заниматься свинством? Где же Вы увидели свинство в национальной опере?
Мартин: Любой, кто разбирается в музыке, знает: не может быть никакой национальной оперы! Оперой может зваться лишь произведение, написанное на итальянском языке.
Моцарт: Скажу Вам, что почёл бы за честь сочинить оперу на родном языке, а свинство нахожу в том, чтобы писать пустую музыку, не трогающую чувств, и прикрывать эту пустоту фальшивым блеском музыкальных завитушек. Как скоро Вы считаете себя композитором, то должны понимать: в опере главное музыка! Неважно, каким языком написаны диалоги…
Мартин: Позвольте не согласиться! Ещё маэстро Глюк утверждал…
Моцарт: Мне не требуется чужого ума, чтобы понимать вещи очевидные, которые Вы понимать не желаете. Что ж, не могу запретить Вам оставаться невеждой.
Мартин: Для меня очевидно Ваше воспитание, сударь! Говорят, господин Гайдн большой оригинал, только, я вижу – Вы оригинал куда больший. Прошу извинить, господа. (Уходит)
Моцарт: Гайдн, Гайдн… что Вам до Гайдна, господин Мартин?
Ван Свитен: До Вашего появления, мы обсуждали последний квартет Гайдна, и господин Мартин указал на его композиционные просчёты.
Моцарт: Этот скучнейший господин напоминает лисицу из истории о лисе в винограднике, да на его беду виноград превосходен.
Сальери: Возможно, господин Мартин несколько прямолинеен в своих суждениях, но, право, господин Гайдн весьма вольно относится к музыкальным традициям и правилам, а что касается его последнего квартета, то откровенно могу сказать, что я бы так не сделал.
Моцарт: Я тоже, но знаете почему? Нам это не под силу!
Солес: Господа, господа! Предлагаю вернуться в залу. (Шутливо) Как бы нас не приняли за заговорщиков.