В теплой тихой долине дома
Шрифт:
Мы забрались на трибуну и чудесно устроились. На треке были две гоночные машины: одна черная, а другая зеленая.
Немного погодя черная двинулась по кругу. Когда она просажала мимо нас, мы оба так и подпрыгнули, потому что за рулем сидел он, Быстроход, владелец желтого купе. Мы были в восторге. Братцы, уж как быстро он гнал, а гремел-то как — ужас! И пыли-то что напустил, когда на углах заворачивал…
Гонки начались не в два тридцать, а в три часа. Трибуны были полны народа. Семь гоночных машин выстроились в линию. Их завели рукоятками, и они отчаянно затарахтели. Но вот они тронулись, и Майк сразу стал как сумасшедший: разговаривал сам с собой, боксировал и прыгал во все стороны.
Это был первый заезд, короткий, на двадцать миль, и Уоллес Быстроход пришел четвертым.
Второй заезд был на сорок миль, и Уоллес Быстроход пришел вторым.
Третий и последний заезд был на семьдесят пять миль, семьдесят пять кругов по треку, и на тридцатом кругу Уоллес Быстроход вырвался вперед, на самую малость, но все-таки вырвался, — и тут вдруг случилось что-то неладное, левое переднее колесо отскочило, и машина бешено перекувырнулась в воздухе.
На глазах у всех Уоллеса выбросило из машины. На глазах у всех машина ударила его о деревянный забор.
Майк бросился со всех ног вниз по трибуне, чтобы оказаться поближе. Я побежал за ним и слышал, как он чертыхается.
Гонки не прекращались, только несколько рабочих убрали с дороги разбитую машину, а самого Уоллеса отнесли в карету скорой помощи. Когда остальные машины проходили семидесятый круг, какой-то человек обратился к зрителям и сообщил, что Уоллеса Быстрохода убило на месте.
Господи боже!
— Этот парень, — сказал Майк, — он убит. Этот парень, который гонял по шоссе в своем желтом «форде», он убит, Джо! Этот парень, который прокатил нас в Фаулер и угощал клубничной.
Когда стемнело, по дороге домой Майк заплакал. Что он плачет, я мог догадаться только по его голосу.
Конечно, он не плакал по-настоящему.
— Подумай только, такой чудесный парень, Джо, — сказал он. — Вот его-то как раз и убило.
Мы по-прежнему просиживали целые дни на ступеньках крыльца и наблюдали за проезжающими автомобилями, но нам было грустно. Мы знали, что человек в желтом «форде» никогда больше не появится на шоссе. Время от времени Майк вскакивал и начинал боксировать воздух, только это было уже не то. Он больше не был счастлив, ему было тяжко, и, казалось, он хочет нокаутировать к черту что-то такое на свете, из-за чего с такими парнями, как Уоллес Быстроход, происходят такие ужасные вещи.
Воскресный цеппелин
Люк держал меня за руку, а я держал за руку Маргарет. У каждого из нас было по монетке в пять центов, чтобы пожертвовать на церковь, и Люк мне говорил:
— Смотри, Марк, не забудь опустить деньги в кружку, а то опять припрячешь и купишь себе мороженого.
— Сам не забудь, — отвечал я.
В прошлый раз Люк не опустил свою монету в кружку, и я это заметил. Днем тогда было очень жарко, и я купил себе мороженого. Шульц дал мне целых две ложечки. Люк увидел, что я ем мороженое под китайской яблоней в школьном дворе.
Он действовал быстро, как сыщик из кино.
— Ага, — сказал он. — Где ты достал деньги, Марк?
— Сам знаешь где, — сказал я.
— Нет, — сказал он. — Где? Говори!
— Да это на церковь, — сказал я. — Я их не опустил.
— Это грех, — сказал Люк.
— Ладно, — говорю. — Ты тоже не опустил.
— Нет, опустил, — говорит Люк.
— Нет, — говорю я. — Я видел, как ты пропустил кружку, не бросив монетки.
— Я коплю деньги, — сказал Люк.
— Копишь? На что?
— На цеппелин.
— А сколько стоит цеппелин?
— Да это в «Мире школьника». Доллар стоит. Из Чикаго пришлют.
— Настоящий цеппелин?
— На нем вдвоем подняться можно. Я полечу с Эрнстом Вестом.
Я проглотил последний кусочек мороженого.
— А меня не возьмешь? — спросил я.
— Тебе нельзя, — сказал Люк. — Ты еще маленький. Совсем ребенок. А Эрнст Вест одних лет со мной.
— Какой же я ребенок! — сказал я. — Мне уже восемь, а тебе десять. Возьми меня полетать на цеплелине, а, Люк?
— Нет, — сказал Люк.
Я не заплакал, но мне стало горько. А тут еще Люк начал меня дразнить.
— Ты влюблен в Алису Смол, — сказал он. — Совсем еще ребенок.
Это было верно. Мне и вправду нравилась Алиса Смол, но тон, которым говорил об этом Люк, меня разозлил.
Мне стало горько и одиноко. Алиса Смол мне очень нравилась, но разве все было так, как мне хотелось? Разве я с ней когда-нибудь гулял? Разве держал ее за руку и говорил, как я ее люблю? Произнес ли я хоть раз ее имя так, как хотел, чтобы она поняла, как много она значит для меня? Нет. Я слишком перед ней робел. У меня даже не хватало смелости смотреть на нее долго. Я робел перед ней, потому что она была такая красивая, а когда Люк заговорил о ней таким тоном, я разозлился.
— Сукин ты сын, Люк, — сказал я. — Ублюдок паршивый.
Я не мог больше вспомнить других слов, которые слышал от старших мальчишек, и поэтому заревел.
Потом мне стало очень стыдно, что я обозвал родного брата такими словами. И вечером я попросил у него прощения.
— Не морочь мне голову, — сказал Люк. — Ругань не дубинка, костей не переломит.
— Да не хотел я ломать тебе кости, — сказал я.
— Зато ты обругал меня такими словами, — сказал он.
— Я нечаянно, Люк. Честное слово. Ты ведь сказал, что я влюблен в Алису Смол.
— Ну да, влюблен. Сам знаешь, что влюблен. Все на свете знают, что влюблен.
— Неправда, — говорю. — Ни в кого я не влюблен.
— Ты влюблен в Алису Смол, — говорит Люк.
— Сукин ты сын, — говорю я.
Меня услышал папа.
Он сидел в гостиной и читал книгу. Тут он вскочил и вошел к нам в комнату. Я заревел.
— Что это значит, молодой человек? — сказал он. — Как ты назвал своего брата?
— Ругань — не дубинка… — начал было Люк.
— Оставь, — сказал папа. — Зачем ты все дразнишь Марка?