Чтение онлайн

И все-таки сколь не манят рули и колеса, а стоит появиться пони или ослику с красиво разукрашенной арбой, глаза у детей сверкают радостным любопытством; есть на площадке и любимый козлик который, так смешно бодается, если подставить ладонь.

Около чайханы было, пожалуй, не менее шумно, чем у детворы. Многие выходили оттуда неуверенной походкой начинающих канатоходцев и с пламенеющими щеками сталеваров.

«Какой же крепости должен быть чай, чтоб таким здоровякам пришла хана! — усмехнулся про себя Кичи-Калайчи, когда двое краснолицых, по-братски упираясь в третьего, закренделили по тенистой аллее. — Сколько живу на свете, а не видал, чтобы после чая люди качались, как зимний камыш на ветру! Оказывается, бывает. Всяко бывает в жизни… Однажды лягушку спросили: почему она все время квакает, а она хорошо ответила: что же мне, клювом щелкать? Я же не аист!» Так, развлекая себя, поглядывая по сторонам, Кичи-Калайчи дошел до скамейки, укрытой с трех сторон плакучей ивой и кустами барбариса.

Тут сидел парень и тоскливо высматривал что-то в набегавших на берег синих волнах Каспия. Свежий осенний ветер оглаживал парня, трепал по волосам, каждую пылинку с плеч сдувал, но, видать, такой сумбур был у парня на душе, что ни море, ни ветер не могли отвлечь от горестных дум.

Машинально ответил он на приветствие Кичи-Калайчи, подвинулся к самому краю скамьи, но даже не поднял головы.

Стариковские глаза зорки. Усаживаясь рядом, Кичи-Калайчи уже кое-что знал о соседе. Если под пиджаком гимнастерка цвета полыни после дождя и такие же шаровары, а на высоких, грубой кожи ботинках полосами въелась кирпичная пыль, что ж тут гадать. Парень совсем недавно демобилизовался, работает на стройке, может, тут же, на берегу, где уже завели под крышу здание просторного приморского кинотеатра.

Был у Кичи-Калайчи в характере между многими и недостатками, и достоинствами, и даже причудами — а у кого их нет? — один редчайший дар: глубокий старик, он умел почувствовать себя и ребенком, и подростком, и юношей. Ну, что может заставить молодого парня так убиваться? Любовь.

Во все времена люди старались помешать чужой любви. Бог знает, мстили за свои несбывшиеся мечты или испытывали на прочность?.. А может, оно и правильно? То, что легко достигается, разве назовут те же люди святым словом — любовь?!

Молодо ворохнулось сердце в старой груди Кичи-Калайчи, словно приказало: «Не мужчина ты будешь, если не поможешь бедняге! Но захочет ли он раскрыть свое сокровенное? Сможешь ли делом помочь, а не пустыми словами? И примет ли твою помощь?»

— Прекрасная сегодня погода! — издалека приступая к знакомству, сказал Кичи-Калайчи. — А эта плакучая ива, правда, она располагает к размышлениям?

Вопросительная интонация требовала ответа. Парень поднял голову, пристально оглядел старика и свисающие над его папахой космы ветвей. Сквозь зеленую печаль узких листьев пробивались лучи спокойного осеннего солнца. На миг посветлело молодое лицо: то ли улыбка проступила, а может, свет показался и исчез, унесенный ветром.

— Что невеселый сидишь? Или горе какое? — не глядя на парня, спросил старик. К незнакомому коню не знаешь с какой стороны подойти: сзади — лягнет, спереди — укусит.

— Невеселый, веселый, — вам-то какая забота? — нехотя ответил парень.

— Ты, вижу, не лишен достоинства джигита… — продолжал Кичи-Калайчи без обиды. — Сильный характер любит наедине изживать свои тревоги. Значит, серьезное что-то, если не хочешь ни видеть, ни слышать никого…

— Вы, случайно, не врач-психиатр?

— Садовник я. А вообще-то — пенсионер.

— Понятно… Сезон кончился, времени свободного много…

— Отчасти да, отчасти — нет, — вздохнул Кичи-Калайчи. — Одиночество украшает бога, но губит человека…

— И вы считаете необходимым лезть в душу к незнакомым?

— А почему ты говоришь со мной, словно куски живого мяса от себя отрываешь? Тебя этому в школе или в армии учили?! — посерьезнел старик.

Парень, видимо, досадуя, что не дали ему наедине перемолоть зерна печали, встал, по-солдатски поднес руку к виску:

— Счастливо оставаться, товарищ генерал!

— Сядь! Садись, говорю! — Кичи-Калайчи ухватил за полу пиджака и потянул его владельца на скамью.

— Годами я перед тобой не то что генерал, а, можно сказать, фельдмаршал. У тебя порывистый характер, но учти: скорая вода до моря не доходит, высыхает…

— Теперь, старик, многие воды до моря не доходят, на орошение пустили…

— Со смыслом судишь; а когда мудро говоришь, на твоем лице вижу аршинные усы.

— Странный вы человек. Зачем я вам понадобился?

— А может, я тебе понадоблюсь? Не Хасаном ли тебя звать?

— Да… Откуда вам известно? — недоуменно смотрит парень.

— Ты — сын покойного Абдуллы.

— Но я вас не знаю.

— Молод еще всех знать. У твоего отца были такие же усы. Такой же был молчун нелюдимый…

— Именно это и просил отец передать мне?

— Он ни у кого ничего не просил.

— И правильно делал! Вот и я, сын Абдуллы, следую примеру своего отца.

— Преемственный какой… ну, тогда прощай! — равнодушно, вроде бы устав от разговора, кивнул головой Кичи-Калайчи.

Теперь он окончательно убедился, что знает этого парня: не так давно на гудекане старики говорили: Хасан влюбился в дочь Бусрав-Саида, но тот, как опытный работник сберкассы, мигом в уме подсчитал свадебные расходы и назвал такую сумму «на подарки» — теперь многие за «подарками» прячут слово «калым», — что даже сваты ахнули. Чтобы заработать такую четырехзначную цифру, Хасану пришлось бы прожить холостяком чуть не до пенсии, работая без отпусков и выходных.

Кичи-Калайчи не без умысла крикнул в спину уходящему:

— Одно запомни, парень: не видать тебе Меседу!

Спина дрогнула и развернулась на сто восемьдесят градусов. Хасан вернулся, присел на краешек скамьи.

— Откуда вы знаете Меседу?

— А что, по-твоему, делать бездельнику-пенсионеру осенью, как не расспрашивать о свадьбах? Ты, Хасан, выбрал хорошую девушку. И родители у нее честные, трудолюбивые, но не зря великий мудрец нашего времени сказал: не тот достойный, у кого недостатков нет, а тот, кто умеет правильно своими достоинствами пользоваться. Ум растет медленно — рога быстрее. Наверное, отец Меседу и сам не заметил, как из понятия чести стали прорастать рога честолюбия. Вот он и заломил за дочь такие деньжищи, чтоб не только родня, а вся округа позавидовала.