Шрифт:
Однажды вечером, посмотрев по телевизору старинный фильм с Томом Миксом, Профейн вошел в ванную с матрацем на спине и застал там Фину, лежащую в обольстительной позе. Ни воды, ни одежды, — просто Фина.
— Ну и что теперь? — спросил он.
— Бенни, я — девочка. И я хочу, чтобы это был ты. — В ее голосе слышался вызов. Поначалу это показалось ему вполне здравой мыслью. В конце концов, лучше он, чем забытая Богом волчья стая. Он взглянул на себя в зеркало. Толстый. Под глазами мешки, как у свиньи. Почему она хочет именно его?
— Почему я? — спросил он. — Лучше побереги себя для будущего мужа.
— Кто сейчас хочет жениться?
— А что подумает об этом сестра Мария Аннунциата? Ты делаешь столько хорошего — для меня, для этой несчастной шайки. Ты что, хочешь все это перечеркнуть? — Кто бы мог ожидать от Профейна таких рассуждений? Ее глаза горели; она медленно и сексуально потянулась, и все ее безупречные поверхности заколыхались, как трясина.
— Нет, — сказал Профейн. — Выпрыгивай отсюда. Я хочу спать. И не вздумай бежать к своему брату и кричать, будто тебя хотели изнасиловать. Он, конечно, верит, что его сестра не будет приставать к мужикам, но он все-таки знает тебя получше.
Фина вылезла из ванны и набросила на себя халат.
— Извини, — сказала она.
Он бросил в ванну матрац, сам улегся сверху и закурил. Она выключила свет и прикрыла за собой дверь.
II
Довольно скоро опасения Профейна по поводу Фины сменились чувством реальной угрозы. Наступила весна — спокойно, без эффектов и после нескольких фальстартов: то сильные бури с градом, то дни незимнего спокойствия. В трубах осталось лишь несколько аллигаторов. Цайтсусс пришел к выводу, что у него больше охотников, чем нужно, и сократил рабочий день.
Профейн все сильнее чувствовал себя внизу чужим. Это чувство появилось у него не сразу, а с той же неуловимой постепенностью, с какой уменьшалось число аллигаторов; Профейну стало казаться, что он теряет контакт со своими друзьями. "Кто я вообще такой?! — кричал он сам на себя. — Святой Франциск для аллигаторов? Но ведь я с ними не разговариваю. Я даже не люблю их. Я их убиваю."
"Черта с два! — отвечал адвокат его дьявола. — Сколько раз они выходили вперевалку к тебе из темноты, как друзья. Они искали тебя. Не приходило ли тебе в голову, что они сами хотят умереть?"
Его мысли вернулись к тому крокодилу, за которым он гнался в одиночку через Приход Фэринга, до самой Ист-Ривер. Крокодил еле плелся и позволил поймать себя. Он сам этого хотел. Профейну однажды подумалось, что наверное когда-то — будучи пьяным, уставшим или перевозбужденным, — он заключил контракт, поставив свою подпись рядом с отпечатками лап тех, кто теперь уже — призраки аллигаторов. Здесь и впрямь действовало нечто вроде соглашения или договора: он дарит смерть, а аллигаторы за это дают ему работу — мах на мах. Он нуждался в них. И если они, в конце концов, тоже нуждались в нем, то исключительно потому, что в некой доисторической области их мозга жило детское воспоминание о себе как о таком же объекте потребления, как бумажники и сумочки, сделанные, возможно, из их родителей или близких, и как всякая прочая дребедень из всемирного универсама «Мэйси». И путь души через туалет в подземный мир был бы лишь шатким перемирием, жизнью взаймы перед вторым превращением в лжеодушевленные детские игрушки. Конечно, им это не могло нравиться. Им хотелось вернуться в свое прежнее состояние, самой подходящей формой которого была смерть (что же еще?), и она вскоре будет превращена зубами крыс-мастеровых в изысканное рококо, разъедена святой водой Прихода до скелета изящной работы и подсвечена фосфоресценцией, освещавшей в ту ночь склеп аллигатора.
Теперь, спускаясь вниз на четыре часа, он иногда разговаривал с ними. Это раздражало напарников. Однажды он оказался на волосок от гибели, когда аллигатор развернулся и атаковал. Хвост нанес сильный скользящий удар по левой ноге несущего фонарь. Профейн крикнул напарнику, чтобы тот убирался с дороги, и всадил аллигатору прямо в зубы пять зарядов подряд.
— Отлично, — сказал напарник. — Кость цела. — Но Профейн не слушал. Он стоял у безглавого трупа и смотрел, как сточные воды смывают кровь и несут ее в одну из двух рек — в тот момент он не ориентировался в пространстве.
— Детка, — обратился он к трупу, — ты сыграл неправильно. Ты не должен был нас атаковать. Это не по контракту.
Бригадир Шмяк прочел ему пару лекций о том, что своими разговорами с аллигаторами Профейн подает дурной пример Патрулю. Профейн ответил: "Да, конечно", но запомнил, что теперь нужно обращаться к аллигаторам — а Профейн свято верил в необходимость этих разговоров — про себя.
В конце концов, однажды ночью в середине апреля, он признался себе в том, о чем уже неделю старался не думать: он и весь Патруль как функциональные единицы Департамента вскоре прекратят свое существование.
Фина тоже знала, что аллигаторов осталось мало и вся троица скоро останется без работы. Однажды она наткнулась на Профейна, сидящего у телевизора, где повторяли "Великое ограбление поезда".
— Бенито. Тебе нужно искать другую работу.
Профейн согласился. Тогда она сказала, что ее босс, Винсом из фирмы "Диковинные записи", ищет себе клерка, и что она может договориться о собеседовании.
— Я? — удивился Профейн. — Я — не клерк. Я не очень умен и не могу долго работать в помещении. — Она ответила, что клерками работают люди и поглупее, а кроме того, он получит шанс пойти вверх, стать кем-то.
Шлемиль есть шлемиль. Кем его можно сделать? И кем он сам может стать? Каждый достигает той точки — а Профейн знал, что он ее уже достиг, — когда прекрасно сознаешь — что ты можешь, а чего не можешь. Но иногда у него случались приступы острого оптимизма.
— Я попытаюсь, — ответил он. — Спасибо. — Она была счастлива: он выгнал ее из ванной, а она подставила другую щеку. У него стали появляться непристойные мысли.
На следующий день она позвонила. Анхель и Джеронимо работали, а у Профейна были выходные до пятницы. Они лежали на полу с прогуливающим школу Куком и играли в безик.
— Найди себе костюм, — сказала она. — В час у тебя собеседование.
— Во! — сказал Профейн. За последние недели он раздобрел на вкусной стряпне миссис Мендозы, и костюм Анхеля ему больше не годился.
— Возьми у отца, — посоветовала она и повесила трубку.
Старик Мендоза не возражал. Самым большим в шкафу оказался костюм в стиле Джорджа Рафта — 30-х годов, двубортный, из темно-синей саржи, с подкладными плечами. Он надел этот костюм и анхелевские туфли. В метро по дороге в центр Профейн решил, что все люди иногда испытывают ностальгию по десятилетию, в которое родились. Поскольку в тот момент у него было чувство, будто он живет сейчас в эпоху своей личной депрессии: этот костюм, эта работа в городе, которая исчезнет самое большее через две недели. Его окружали люди в новых костюмах, неодушевленные предметы, производимые миллионами каждую неделю, новые машины на улицах, дома, вырастающие тысячами в пригородах, покинутых им много месяцев назад. Где гнездится эта депрессия? — У Бенни Профейна в кишках и в черепе, оптимистично опечатанных синим саржевым пиджаком в обтяжку и исполненным надежды лицом шлемиля.