Чтение онлайн

— Только в двух случаях здесь можно ею воспользоваться — гомосексуализм и кровосмешение, которые раньше были запрещены почти везде.

— А как же все остальное?

— Здесь действуют суровые законы Корана. Гвидо заметил Мехди Яссерита и поманил его.

— Кто это? — удивленно спросила Вана.

— Специалист по эпистолярной логике.

— Кого только здесь не встретишь, — рассмеялась девушка.

Представив гостя и предложив ему сесть (Мехди не заставил себя долго упрашивать), Гвидо сказал:

— Моя спутница утверждает, что в этом оазисе властвует ислам. А у меня сложилось впечатление, что это место отличается от всего остального Египта моралью и такой степенью эмансипации, которой позавидует любая передовая нация.

— Здесь существует такая поговорка, — ответил Мехди. — не знаю, смогу ли в точности передать ее по-английски: «Любое новшество без религиозной основы есть заблуждение, которому надо сопротивляться и которое надо подавлять всеми возможными способами. Вечная свежесть Корана может вместить бесконечное множество новшеств». Там, где живут по этой поговорке, альтернативы законам ислама нет.

— Вы согласны с этим? — спросил Гвидо.

— Совершенно не согласен! Высказывание принадлежит моему покойному коллеге, профессору Хасану эль-Бана, который в 1929 году основал Исламское братство.

— Вы принадлежите к этому братству?

— Нет, Бог миловал! — воскликнул египтянин.

— Тогда почему цитируете их программу?

— Чтобы вы лучше поняли внутренние противоречия Египта, которому волей-неволей придется становиться современной нацией.

— Но Сивах останется вне времени! — твердо сказала Вана.

— Я не знаю, чего хотят сивахцы, если они вообще чего-нибудь хотят, — вздохнул Мехди. — Иногда я просто удивляюсь, как легко некоторые люди решают, что нужно меньшинству.

— Вы, верно, невысокого мнения об умственных способностях женщин? — раздраженно спросила она.

— Не могу не отметить, — вмешался Гвидо, — что меня разочаровал статус женщины. Здесь, в Сивахе, он не выше, чем в любой другой части Египта.

— Откуда ему взяться? — сказал Мехди. — Амон тут не помощник. Думаете, наша вера уважала матерей, сестер, жен и дочерей больше, чем теперь это делает ислам?

— Некоторые традиции заставили нас поверить в это.

— Как отличить традицию от легенды? — напористо спросил логик.

— Разве жители Сиваха стали бы проявлять такую неизменную приверженность старине, если бы она не казалась им лучше современности?

— Обычное заигрывание с древней культурой. Чтобы отличаться от своих сограждан.

— А почему они так стремятся отличаться от всех именно в этом плане?

— Массовый психоз.

— Но не такой массовый, как у остального человечества, когда все стремятся быть похожими друг на друга.

— Не все. Ведь в мире то и дело проявляется недовольство, вспыхивают восстания, совершаются перевороты. Сивахцы не восстают и не проявляют недовольство. Они счастливы верить, что отличны от других. У вас в стране, — продолжал Мехди, — люди тоже предаются иллюзорным надеждам, уходят в секты, уединяются.

— Да, но сивахцы откололись от остального человечества две тысячи лет назад, — возразил Гвидо. — Такая невероятно длительная бравада не может не заинтересовать.

— Это тревожный симптом? — спросил Мехди.

— Напротив. По-моему, очень обнадеживающий. Вы ведь сами говорили, что сивахцы никогда не восстают.

Мехди в молчании дожевал жестковатое мясо жареного козленка.

— Я не уверен, что твои боги заинтересуют меня, — сказал Гвидо на следующее утро, когда Вана пригласила его в храм Амона.

— Если ты не познакомишься с богами, то не сможешь рассмотреть людей.

— Мои глаза широко открыты. Я не виноват в том, что вижу только то, что вижу.

— Никто не может отгородиться От веры.

— Я знаю, что существуют мифы и ритуалы. Но разве достаточно этого, чтобы поверить в призраков?

— Но твои соотечественники верят, — напомнила Вана. — Если бы все были счастливы, для религии не нашлось бы места на Земле. Но люди несчастны.

— И все же критика религии лежит в основе любой другой критики.

— Эта мысль не пугает меня, потому что я признаю, что в основе всего лежит материя.

Агхорн находится почти в двух милях от Сивах-эль-Кабира. Когда-то он славился своими храмами, колоннадами, форумом, каменными домами и мощеными улицами. Сегодня большая часть древнего Амония, града Амона, обратилась в прах.

От храма Сум Беды, построенного в четвертом веке до нашей эры, и следа не осталось. Когда-то он располагался неподалеку от святилища Амона. Если бы путешественники ожидали увидеть здесь монументальное здание, соперничающее величием и красотой с храмами Карнака, где также чтили Амона, они были бы глубоко разочарованы. Храм многократно ремонтировался, достраивался и перестраивался, что изувечило его не меньше, чем разрушительная работа времени. Вана и Гвидо напрасно искали дорожку со статуей сфинкса, которая вела к ограде из местного кирпича. Эту ограду не раз укрепляли цементом, тоже рассыпавшимся на глазах. Остатки пилонов были окружены каменными плитами в форме маленьких пирамид. На них можно было различить полустертые изображения персонажей древнеегипетской мифологии: буйволов, коров, антилоп, лошадей, собак, деревьев и — обычно в профиль — фараонов, держащих в руках ветку смоковницы и анх — символ бессмертия. Но иероглифы, иерархические символы и более поздние демотические письмена вокруг них были кое-где варварски заляпаны штукатуркой.

Колонны, устоявшие под натиском времени, напоминали те, что украшали дом губернатора в Сивахе. В заброшенном святилище было пусто. Несколько искусственных цветов, выцветших флажков и жалких остатков украшений были единственными приношениями на алтарь некогда величественного храма. Наос, центральное помещение храма, где обычно устанавливались статуи богов, был закрыт, но Вана знала, что там нет ничего, кроме осколков изваяний. Само каменное изображение божества давно уже было увезено далеко за море и хранилось где-то в музее. В соседней комнате хранился единственный подлинник — низкая платформа, на которой бога выносили глотнуть свежего воздуха. Именно это не замедлили сделать Гвидо с Ваной. Снаружи им легче было представить, как идол выносился на обозрение толпы. Вокруг святилища, должно быть, росли оливковые и шелковичные деревья. И не смолкал птичий гомон. Казалось, одна природа еще помнила древнего бога. Его рабы и богатства давно перешли к другим хозяевам.