Чтение онлайн

Леночка не отвечает.

— Тебе неинтересно...

— Нет, — отрезает она.

— Но это, — говорит Виленкин, — серьезно. С рукой. Понимаешь? Это... антракт, — пробует шутить он.

Косится на Леночку. Ничего как будто не изменилось в ее лице. Отрешенная мраморная маска. Такое впечатление, что кто—то ее подготовил, кто—то ей рассказал. Вержбилович? Он не знает ни адреса, ни телефона. Что за черт. Может, его видела какая—нибудь сотрудница из окна трамвая, когда он шел, не спрятав еще руку за пазуху. Виленкин с трудом соображает. Как ему ее остановить. Он уже устал от такой скорости.

— Послушай, — говорит он и, неловко повернувшись (он идет слева от нее), протягивает здоровую руку, пытается взять ее за локоть. Но Леночка выдергивает локоть и тихо, яростно говорит ему:

— Ничтожество, балалаечник.

Они пересекают еще одну дорогу. Впереди виднеются уже кроны тополей в старческой, облезлой кое—где шкуре и крыша профессорского дома. Виленкин понемногу отстает. Отстает, чтобы подумать над услышанным. Он смотрит ей в спину. Леночка уходит, не оглядываясь; скрывается. Виленкин неторопливо проходит дальше. Выходит на шумную крутую улицу.

Хм, почему именно... Балалайка — хороший национальный инструмент. Виртуоз Андреев еще век назад доказал всем, что балалайка вполне серьезный инструмент. Для нее пишут концерты. Для оркестра Андреева, состоявшего в основном из балалаек, Глазунов написал «Русскую фантазию».

Виленкин уехал в деревню. Ведь надо же было куда—то деваться, не мог же он и дальше бродить по осеннему городу. Домой возвращаться было тошно. И он хотел всех проучить. Исчезнуть, пусть себе думают что угодно. Перебрав все варианты, он остановился на этом: у приятеля где—то поблизости дом в деревне, он рассказывал. Виленкин позвонил, объяснил, что у него возникли кое—какие трудности, не мог бы Гарик его выручить.

— Как, маэстро, ты еще здесь? — удивился Гарик.

Они договорились о встрече.

Долговязый Егор, или Гарик, длинноволосый, но уже с заметной лысиной, в джинсах и кожаной короткой куртке, приближался бодрым шагом, с улыбкой. Подойдя, он несколько озадаченно взглянул на Виленкина.

— У меня неудача, — сказал Виленкин. И затем без лишних слов показал ему «березовое полено».

Гарик присвистнул.

— А я—то надеялся на дневник Рейнского фестиваля, — говорил Гарик, крутя баранку своего старенького автомобиля.

Они выехали за город.

— Я сделаю деревенский дневник, — устало откликнулся Виленкин.

«Дворники» ритмично двигались по лобовому стеклу. Чем—то это напоминало танец. Каких—то насекомых.

— Тишину?

Не раз Гарик предлагал Виленкину сочинить что—нибудь в духе хлопка одной ладони. Гарик был давно и неизлечимо болен ориентализмом.

— Четыре тридцать три, написано Кейджем. Музыканты выходят и четыре минуты тридцать три секунды молчат. Что тебе еще надо? — с трудом проговорил Виленкин.

Гарик достал сигарету, включил зажигалку, сунул сигарету в огненную спираль, приоткрыл ветровое стекло.

— Не хватает славянских обертонов, — сказал он.

— Останови машину и слушай.

— Хорошее название для композиции.

Виленкин опустил свое стекло. От табачного дыма его замутило. Он подставил лицо влажному ветру.

— Что, если мне станет известно об интенсивных поисках? — спросил Гарик через некоторое время. — Если они выйдут на меня? — Он посмотрел на Виленкина. — Что говорить?

— Ничего.

Слева двигались встречные машины, мокрая дорога блестела в свете фар. Они проехали мимо двухэтажной будки ГАИ, свернули, поднялись вверх и пересекли дорогу по бетонному мосту: это было кружное шоссе. Здесь уже машины попадались редко. Гарик прибавил газу. Он протянул руку, включил приемник. Волноискатель быстро заскользил по освещенной шкале.

— Тебе не приходилось слышать такой оркестр — «Пульс Азии»? Всемирная банда, африканцы, японцы, индусы, американцы, национальные инструменты... Нет?

— Нет.

— Я несколько раз нарывался. Интересная музыка. Мировой дорожный стиль. В наших магазинах, разумеется, дисков нет. В Москве надо искать. Все равно столица есть столица, а? Раньше вся провинция ездила за колбасой. Теперь — за кассетами... Обидно, конечно, может, ты вырвался бы из нашего захолустья. Неужели это непоправимо? Вдруг тебе померещилось, что рана серьезна?

— По—моему, до кости.

— Черт!.. Боб Дилан. Тебе нравится? А я воспринимаю и то, и другое... Говорят, у него вышел новый альбом «С незапамятных времен». Ладно, дальше... Что—то знакомое... Маэстро? Это немецкий экспрессионизм, я угадал?

Звучал знаменитый Концерт для скрипки с оркестром «Памяти ангела» Альбана Берга.

— Подожди... уплыло...

В салон ворвалось грузинское многоголосие.

— Ударил аромат звездочек.

Виленкин издал тихий протестующий стон.

— А—а, прости старина, но все—таки клин вышибают клином...

Они мчались в темноте. Виленкин уже как будто жалел о предпринятом шаге. Нет, Гарик, конечно, не даст в завтрашнем выпуске короткого элегического сообщения о похороненных надеждах; они неплохо друг друга знают, Гарик, кажется, ценит эту дружбу... Но все—таки неприятно, что пришлось посвятить его в эту историю. Лучше бы он явился следом за Леночкой и спокойно пошел спать. Разлегся бы, не обращая внимания на всех.

Ах, да, он оскорбился.

Но Леночка в самом деле уязвила его прямо в... в... Это уже была не шутка.

Когда же они доедут.

— Вот тут мы сворачиваем на проселок, — сказал Гарик, и автомобиль повернул.

На небольшой скорости они ехали по тряской дороге мимо дачных домиков.

Неприятно было просить о деньгах, о приюте. Виленкин старался не одолжаться. Предпочтительней потихоньку разворовывать библиотеку Георгия Осиповича.

Домики остались позади. Автомобиль еще раз свернул на другую дорогу. Здесь трясло сильнее. Под колесами шумели лужи.