Чтение онлайн

Третий:

— Я не перебивал вас. Извините. Я хотел сказать: пусть ислам, которому вы так симпатизируете, проникнет в Россию. Но каким путем вы протащите его в Америку?

Первый:

— Вы прекрасно знаете, как я отношусь к исламу. Однако, если вы наблюдаете, допустим, извержение вулкана, то вовсе не обязательно любить его, чтобы признать, что оно действительно происходит. Можно, разумеется, и не замечать его. Не исключаю, что жители Помпеи стояли именно на такой позиции. Кроме того, у вас не совсем ясное представление об исламе в России: там и сегодня десятки миллионов мусульман, да и, кроме того, ощутимо исламское влияние с юга, со стороны бывших колоний империи. Что же касается Америки, то усиление позиций ислама в ее пределах — прежде всего среди афроамериканцев — будет являться одной из серьезных проблем в наступающем веке. А усиление ислама на Евроазиатском материке неизбежно вызовет ощутимый резонанс в Западном полушарии.

Второй:

— Легко сказать: дать денег. Нужно очень много денег. Кто даст? И под чьи гарантии?

Первый:

— Даст исламский Восток. Потому что от этих денег выиграет Россия, но и сам ислам — тоже, и не только в военном и политическом отношениях, но и в деле собственного единства. Что же касается гарантий, то это уже подробности, которые нужно еще разработать, однако основную гарантию можно назвать уже сейчас: не словесная, а практическая готовность России идти навстречу.

Сварливый:

— Хорошо, предположим, что все так и произойдет. Но где уверенность в том, что Россия, в политическом и военном отношении возглавив исламский мир — а если я верно уловил вашу идею, именно об этом вы и говорите, — восстановит и еще усилит свой статус сверхдержавы, получив при этом контроль над большинством мировых запасов нефти. Где уверенность, повторяю, что она будет проводить именно ту разумную политику сбережения планеты, от которой мы и начинали танцевать? Не ударит ли им в голову сознание собственного сверхмогущества, как это уже произошло с Америкой?

Первый:

— Резонный вопрос. Пока могу ответить лишь вот что: по моим наблюдениям, политика своеволия идет, как ни странно, не столько от сознания силы, сколько от стоящей перед властями необходимости подчеркивать, изображать или даже имитировать эту силу для стороннего наблюдателя. Иными словами, как это ни покажется смешным, — от республиканского строя. Власть имущим гораздо легче, когда они эту власть получают, как говорится, по божественному праву. Когда не надо проводить предвыборных кампаний и постоянно скандалить с оппозицией.

И если — предположим на минуту — в России реставрируется монархия — не самодержавная, конечно, а нормальная современная конституционная монархия, — то ожидать с ее стороны агрессивности, я полагаю, не придется. Не будет борьбы лозунгов, поскольку не будет схватки претендентов на высший пост, ее заменит закон о престолонаследии. И если новый монарх поднимет знамя с надписью «Благополучие планеты», то не найдется никого, кто будет способен ему возразить. Вот так это мне представляется.

Сварливый:

— Вы желаете России прямо-таки бесконечного добра: сперва ислам, а потом еще и короля в придачу. Дай Бог ей перенести все это. Можно подумать, что вы сами происходите оттуда!

Первый:

— В какой-то степени. Мои весьма отдаленные предки приехали туда, а через несколько поколений другие предки, менее отдаленные, оттуда уехали. Но я действительно желаю ей только добра. Я вообще никому в мире не желаю зла.

Второй голос:

— И вы полагаете, что все это обойдется без большой крови?

Первый:

— Искренне в это верю и надеюсь".

Наступившее за этим молчание на сей раз действительно обозначало конец если не разговора, то, во всяком случае, записанной его части.

Но я пока так и не знаю — кем были эти люди и каким образом эта запись попала в документы нашей команды. Или — моей бывшей команды.

Отгремело, отмаршировало, отгрохотало гусеницами по брусчатке; откричалось бесконечное «ура!». Парад в честь столетия Победы закончился. Понемногу опустели гостевые трибуны. На площадь стали пускать праздный народ. Люди всяческих служб тоже исчезли из видимости; настала и для них пора перевести дыхание, расслабиться и скорее всего просто выспаться, а перед тем немного позвенеть стеклом. А мы все еще сидели там же, где находились, приветствуя парад — на той же трибуне, близ опустевшего (и изнутри, и снаружи) Мавзолея. Сидели, предаваясь каждый своим мыслям. Сперва молча. Но мысли наши, вероятно, во многом совпадали — и в конце концов мы стали обмениваться — сперва какими-то непроизвольно вырывавшимися словами, а потом и все более осмысленными репликами.

Нас было трое: Наташа, я и каперанг в отставке Седов, он же Изя Липсис.

Он и заговорил первым.

— Флаг, — сказал он, и когда мы в некотором недоумении уставились на него, повторил даже чуть рассерженно: — Ну флаг, разве нет?

— Что — флаг? — спросил я.

— Да невыразительный флаг у России, — пояснил он недовольно. — Таких трехполосых, как зубная паста, в мире полно, и каждый раз надо догадываться, чей это: российский, или, скажем, голландский, или какой-нибудь Словакии или Словении… То, красное, полотнище сразу бросалось в глаза, пока Китай не слямзил и до сих пор пользуется. Нужна предельная броскость — как американский звездно-полосатый или «Юнион Джек» — ни с чем не спутаешь…

— Это, конечно, проблема самая актуальная и злободневная, — сказал я, невольно усмехнувшись. — Подай проект государю. Хотя я и так уже слышал что-то о новом флаге. Вроде бы полосы останутся, но от древка пойдет зеленый равносторонний треугольник. А может, и вернемся к красному, но с золотым орлом по центру…

— И с серпом и молотом в углу, — задумчиво добавила Наташа, еще занятая своими мыслями.

— Скажешь тоже, — откликнулся Изя.

— А почему нет? — возразила она. — Очень подходит. В одном месте чуть убрать, в другом — добавить, и будет прекрасный новый символ.

— Не серп и молот, а также пересекающиеся крест и полумесяц, — тут же представил я новую фигуру. — И в самом деле — почему бы нет? Только не в углу, а выше — над орлом.

Мы одновременно, не сговариваясь, подняли глаза на орла, который венчал собой Спасскую башню. Да и рубиновые звезды в свое время там были не менее выразительными. Как были выразительны и сами те времена.

— В каждой эпохе обязательно отыскивается что-то хорошее, — сказал Изя задумчиво. — Тем более для людей поживших. Вот тебе, генерал, не жалко разве России, которая уходит?