Чтение онлайн

Влиятельность этих депутатов была бесспорной. В воспоминаниях А. Ф. Керенского о них говорится так: «Руководимый П. Н. Милюковым, С. И. Шидловским и В. В. Шульгиным Блок (Прогрессивный) надеялся убедить царя…» [199]

Но, видно, время убеждений закончилось.

Первым начал Сергей Илиодорович Шидловский, депутат от Воронежской губернии, крупный землевладелец, председатель бюро Прогрессивного блока: «От группы прогрессивных националистов, группы центра, фракции земцев-октябристов, фракций Союза 17 октября и фракции Народной свободы имею честь сделать следующее заявление…

К великому прискорбию, мы должны признать, что деятельность правительства за истекший год создала серьезные препятствия успешному ходу борьбы. Еще год назад большинство Государственной Думы говорило о бессилии правительства, не опирающегося на доверие народа, и о признаках, грозящих потрясением народного хозяйства вследствие неумелых и беспорядочных распоряжений разъединенной власти. Указания эти ни к чему не привели. Занятия Государственной Думы дважды прерывались, и народные представители были лишены возможности принять участие в предотвращении предвиденных ими опасностей…

Недоверие к власти сменилось чувством, близким к негодованию…

Ныне мы вновь поднимаем свой голос уже не для того, чтобы предупредить о грозящей опасности, а для того, чтобы сказать, что правительство в настоящем своем составе неспособно с этой опасностью справиться» [200] .

После Шидловского добавил огня А. Ф. Керенский: «…я не могу отсюда не сказать мое глубочайшее убеждение, что все жертвы все попытки спасти страну бесплодны, пока власть находится в руках безответственных лиц, ставящих свои личные интересы, ставящие свои традиционные симпатии выше интересов и прав нации.

…вы должны уничтожить власть тех, кто не осознает своего долга. Они (указывает на места правительства) должны уйти, они являются предателями интересов страны» [201] .

Но самый сильный удар нанес П. Н. Милюков: «…Когда с большей настойчивостью Дума напоминает, что надо организовать тыл для успешной работы, а власть продолжает твердить, что организовать страну — значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию. Что это: глупость или измена?

…Но все частные причины сводятся к этой одной общей: к злонамеренности и неспособности данного состава правительства. Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании» [202] .

Эффект милюковской речи можно сравнить с цунами. Генерал Спиридович писал: «Делая вид, что у него имеются какие-то документы, Милюков резко нападал на правительство и особенно на премьера Штюрмера, оперируя выдержками из немецких газет. Он упоминал имена Протопопова, митрополита Питирима, Манасевича-Мануйлова и Распутина и назвал их придворной партией, благодаря победе которой и был назначен Штюрмер и которая группируется „вокруг молодой царицы“.

Милюков заявлял, что от английского посла Бьюкенена он выслушал „…тяжеловесное обвинение против того же круга лиц в желании подготовить путь к сепаратному миру“.

Перечисляя ошибки правительства, Милюков спрашивал неоднократно аудиторию: „Глупость это или измена“ и сам, в конце концов, ответил: „Нет, господа, воля ваша, уже слишком много глупости. Как будто трудно объяснить все это только глупостью“. Дума рукоплескала оратору. Со стороны правых неслись крики — „клеветник, клеветник“, председатель не остановил оратора, а сам оратор на выкрики протестующих правых ответил: „Я не чувствителен к выражениям Замысловского“. Произнося свою речь, Милюков, конечно, понимал, чего стоят во время войны утверждения немецкой газеты, на которую он ссылался. Он знал, что никаких данных об измене кого-либо из упоминавшихся им лиц не было.

Он клеветал намеренно. И эта клевета с быстротою молнии облетела всю Россию и имела колоссальный успех. Вычеркнутые из официального отчета слова Милюкова были восстановлены в нелегальных изданиях его речи. Листки с полной речью распространялись повсюду» [203] .

На эту речь Милюкова пришло в Думу ободряющее письмо из Москвы: «Торгово-промышленная Москва заявляет Государственной Думе, что она душой и сердцем с нею». Оно было подписано представителями Биржевого комитета, Купеческой управы, комитетов — Хлебной биржи, Мясной биржи и Биржи пищевых продуктов.

Шульгин по поводу речи коллеги высказался довольно откровенно. Факты «измены», предъявленные Милюковым, он назвал не очень убедительными: «Чувствуется, что Штюрмер окружен какими-то подозрительными личностями, но не более. Но разве дело в этом? Дело в том, что Штюрмер маленький, ничтожный человек, а Россия ведет мировую войну. Дело в том, что все державы мобилизовали свои лучшие силы, а у нас „святочный дед“ премьером. Вот где ужас… И вот отчего страна в бешенстве.

И кому охота, кому это нужно доводить людей до исступления?! что это, нарочно, наконец, делается?!» [204]

Впоследствии, уже в эмиграции, Милюков оправдывался: «Я говорил о слухах об „измене“, о действиях правительства, возбуждающих общественное негодование, причем в каждом случае предоставлял слушателям решить „глупость“ или „измена“. Аудитория решительно поддержала своим одобрением второе толкование — даже там, где я сам не был в нем вполне уверен. Эти места в моей речи особенно запомнились и широко распространялись не только в русской, но и в иностранной печати. Но наиболее сильное, центральное место речи я замаскировал цитатой „Neue Freie Presse“. Там упомянуто было имя императрицы в связи с именами окружавшей ее камарильи. Это спасло речь от ферулы председателя, не понявшего немецкого текста, — но, конечно, было немедленно расшифровано слушателями. Впечатление получилось, как будто прорван был наполненный гноем пузырь и выставлено на показ коренное зло, известное всем, но ожидавшее публичного обличения. Штюрмер, на которого я направил личное обвинение, пытался поднять в Совете министров вопрос о санкциях против меня, но сочувствия не встретил. Ему было предоставлено начать иск о клевете, от чего он благоразумно воздержался. Не добился он и перерыва занятий Думы. В ближайшем заседании нападение продолжалось.

В. В. Шульгин произнес ядовитую и яркую речь — и сделал практические выводы. Осторожнее, но достаточно ясно поддержал меня В. А. Маклаков. Наши речи были запрещены для печати, но это только усилило их резонанс. В миллионах экземпляров они были размножены на машинках министерств и штабов — и разлетелись по всей стране. За моей речью установилась репутация штурмового сигнала к революции.

Я этого не хотел, но громадным мультипликатором полученного впечатления явилось распространенное в стране настроение. А показателем впечатления, полученного правительством, был тот неожиданный факт, что Штюрмер был немедленно уволен в отставку. 10 ноября на его место был назначен А. Ф. Трепов, и сессия прервана до 19-го, чтобы дать возможность новому премьеру осмотреться и приготовить свое выступление» [205] .