Васька
Шрифт:
И Прасковья стала было перечислять, что теперь им нужно в дом и сколько на это нужно денег, как вдруг на печке опять зашевелилось, и Васька опять вскочил и забормотал что-то.
Прасковья бросилась к нему. Васька сидел весь опустившийся, еле держа голову на плечах, и хныкал. Прасковья осыпала его вопросами:
– - Что ты, милый, что ты, голубчик?.. Поди слезь долой, небось, поесть хочешь?..
Васька покрутил головой.
– - Не хошь? Так чего же ты хочешь-то? А? Скажи, родименький?
– - Ничего не хочу!
– - пролепетал Васька.
– - Так, може, долой хочешь? Поди под окошко вон сядь. На улицу поглядишь, вон накинь кофточку.
Но Васька опять повалился на изголовье и простонал. Прасковья взялась ему за голову, голова горячая-горячая и от всего тельца его пышало нестерпимым жаром.
– - Эва, как ты разгасился! Знать остыл очень; экий дурачок, ничего ты не бережешь себя. Попить не хошь ли?
– - Хочу, -- слабым голосом проговорил Васька и повернулся на месте. Дыханье в нем становилось все учащеннее, он лежал закрывши глаза; когда мать поднесла ему воды, он опять приподнялся, но, глотнув раза два, снова повалился и снова же закрыл глаза.
– - Час от часу не легче! Этот никак захворал; пойдет беда, отворяй ворота, -- проговорила Прасковья и глубоко вздохнула.
Через несколько минут Васька опять попросил пить; потом он снова захныкал и запросился долой. Прасковья ссадила его с печки. Он было шагнул по избе, вдруг его стало рвать какою-то зеленью. Он расплакался и зашатался. Прасковья поддержала его и подвела к столу.
– - Что ты, Христос с тобой!
– - говорила она, а Васька опустился как плеть. Его мутило. Он немощным голосом плакал и медленно качал головой.
Прасковья уложила его за стол, завернувши в шубу. Для пойла ему сходила к старосте и выпросила кувшин квасу и взяла в долг фунт баранок (староста кое-чем приторговывал) и вернулась домой. Васька квас пил охотно, но баранок есть не стал. Баба опять перетащила его на печку и сама легла около него.
Матвей домой не приходил. Васька ночью спал тревожно. У него появился сильный кашель. Жар в нем то усиливался, то ослабевал. Он просил пить, его опять мутило и несколько раз рвало. После вторых петухов в окно постучались: пришла баба из того двора, где Прасковья вчера брала лошадь, звать лен мять за это. Прасковья, боясь оставить хворого мальчика, отказалась, обещая притти на другой овин; баба заругалась на это. Прасковья слышала, как она, отходя от окна, отчитывала ее: "Не выдрыхлась, должно быть, вот и не хочется итти; все вы бобыли такие, толстогузые: как у тебя что -- выпросят, не отстанут, а к ним походи да покланяйся". Прасковью эти слова задели за живое, она хотела было уже оставить Ваську и итти на толоку, как вдруг Васька громко закричал и вскочил с места. Прасковья бросилась к нему.
– - Что ты, что ты, соколик мой? Чего ты?
– - Стращают, стращают меня, мамушка, о-о-о!
– - Кто тебя стращает, что ты, голубчик?
– - сказала Прасковья и поспешно засветила огонь.
– - Страшные!
– - протянул Васька: -- с рогами вот так!
– - И мальчик приставил кулаченки к вискам и вытянул вверх указательные пальчики.
Прасковью взяла оторопь.
– - Что ж такое, Господи Иисусе, кому тебя стращать, это тебе сгрезилось.
Мальчик громко плакал и весь дрожал. Прасковья опять влезла к нему на печку, уложила его, одела и сама прилегла к нему. Васька все еще дрожал, хотя плакать перестал. Через несколько минут Прасковья спросила:
– - Вася, ты спишь?
Васька ответил слабым голосом, не открывая глаз:
– - Нет.
Через минуту опять он вздрогнул и порывался вскочить с места, но Прасковья стала гладить его и уговаривать:
– - Не бойся, не бойся, миленький, ничего не бойся, я с тобой!
Сначала она было хотела загасить огонь, но потом раздумала; так прошло время до самого света.
С рассветом Прасковья затопила печку. На улице ветер ослаб и сверху сыпалась "крупа", но холод почти не ослабевал; поэтому Прасковья решилась побольше сжечь дров в печке, чтобы хорошенько нагреть. Протопивши печку, она опять полезла проведать Ваську. Тот лежал с полуоткрытыми глазами и тяжко прерывисто дышал. Жара в нем не было, но и все тельце его было сухо. Прасковья спросила, что у него болит, и он ответил слабым-слабым голосом, что "все больно".
Через несколько минут он вдруг опять впал в забытье, начал бредить и в нем снова открылся сильный жар. Прасковья почувствовала, как на сердце ее налегла новая тяжесть, и она стала думать:
"Ну, как он помрет? Сделается ему еще хуже, он и не вынесет". И когда эта мысль ясно обрисовалась в ее голове, то у нее вдруг вся внутренняя всколыхнулась и помутилось в глазах. Она вся побледнела и поблекшими устами прошептала:
– - Нет, нет, Господи, сохрани!
Моментально она все забыла: и свою горевую судьбу, и бесталанного мужа, и все напасти, которые ей пришлось вынести за время ее замужества, -- все это ей показалось мелким и незначительным, а важным ей казалось теперь одно, чтобы ее Васька не умирал. Зачем ему умирать? Разве кто этого хочет? Пусть живет.
"Да мне им только и свет красен. Что мне без него делать? Муж мой неудалый, ни родимого батюшки, ни родимой матушки, с кем мне тогда будет душу отвести? на кого глядя порадоваться? Да неужели я так прогневала Бога, что Он и последнюю мою утеху хочет отнять?.. за какие-такие прегрешения?.."
И она вдруг горько-горько расплакалась и забыла все в слезах. Ее точно пришибло чем, и когда она оправилась, то лицо ее еще более потемнело и в глазах появилось какое-то новое выражение.
Матвей не приходил домой и в этот день. Уже перед обедом третьего дня сквозь запушенные морозом окна своей избушки Прасковья заметила, как по улице замелькали какие-то тени. Она подошла к окошку и, найдя в нем небольшой уголок, не захваченный морозом, взглянула в него. Тени мелькали в одном направлении: с верхнего конца деревни вниз бежали ребятишки и кое-кто из взрослых. Прасковья встревожилась: что это там, не пожар ли? И поспешно накинув на себя одежину, вышла из избы. Но никакого пожара не было. А видно было, как по дороге с нижнего конца деревни въезжали две подводы, запряженные парами лошадей. С боку этих подвод шла кучка людей и под залихватские звуки гармоники, жужжание бубна и пронзительный звон трензеля выводила песню; до Прасковьи отчетливо доносились слова:
Погуляем и попьем,
Во солдатушки пойдем,
Во солдатушки пойдем,
Мы и там не пропадем.
Она догадалась, что это везут новобранцев в город, и их-то глядеть и бежал народ, который столпился у крайней избы и глазел на них во все глаза. И она уже хотела было вернуться в избу, как ей почудилось, что один из голосов, выкрикивающих песню, как будто бы был знаком ей. Она остановилась. Новобранцы вошли уже в деревню. Лошади, вытягивая шеи, с напряжением тащили телеги в гору. Колёса постукивали по мерзлой земле. На телегах помещалось несколько баб, молодых и старых, жен и матерей будущих солдатиков, с печальными заплаканными лицами. С одного бока шли два мужика: один опираясь кнутом, как тросточкою, другой безо всего, в новых рукавицах. Они о чем-то разговаривали между собой. Новобранцы шли с другого бока, ничего не замечая, с одеждою нараспашку, с красными, возбужденными лицами и во всю глотку выкрикивали песню. Когда Прасковья вгляделась в кучу новобранцев, она узнала, кто распевал знакомым голосом, и сердце у нее облилось кровью.