Чтение онлайн

— Ты же знаешь, он никогда не приходит к вам в воскресенье. Папа ведь и не взглянет на него, даже не поздоровается. Признаюсь, папа меня удивляет.

— Чему тут удивляться? Чем человеку заниматься целый день? И ему ведь нужно рассеяться. С тех пор как у нас отняли клинику, у него нет работы. Что делать хирургу без операционного стола? До обеда он в поликлинике, да разве это занятие для него — выписывать рецепты детям? Не используют его силы и способности. Такой специалист! Все его знают, а ему не доверяют, не могли сделать хотя бы заведующим хирургическим отделением в какой-нибудь больнице. Столько больниц понастроили и всюду своих посадили.

— Мама, и ты начинаешь говорить, как тетя Зорница! Ведь прекрасно знаешь, что на папино место в клинике назначили его же приятеля. Он и в партии не состоит, и опыт у него не меньше. Тоже хороший врач, только помоложе.

Когда Дора разговаривала на подобные темы с мужем, она обычно поддерживала противную сторону. Боялась, как бы Траян не увлекся всерьез новыми идеями, ведь и раньше он с иронией относился к буржуазному строю и восхищался строительством в Советском Союзе. Ее родня даже называла его «большевиком». Но когда Доре приходилось бывать в кругу своих близких, ее раздражало их безапелляционное отрицание всего нового.

— Хватит, хватит, — перебила дочь Фани. — И ты становишься на их сторону. Если и мы примемся их защищать, что тогда будет? Вижу, ты попала под влияние мужа. Но Траян ведь всегда был такой, особенный. Люди нашего круга никогда не могли с ним сблизиться, считали коммунистом.

Дора задумалась. И в самом деле, каковы убеждения Траяна? Раньше он не был сторонником коммунистов, но к новой власти отнесся с симпатией. Только в последнее время стал раздражительным, сторонится всех, держится высокомерно. Об этом Доре хотелось поговорить с отцом.

— Ты же знаешь, Траян всегда такой. Хоть бы папа на него повлиял. Ему предлагают руководить строительной кооперацией. И оклад хороший. Относительно, конечно. А он отказывается.

— Раз ему предлагают работу, пусть соглашается, если частная. Если государственная, надо отказаться.

— Ах, мама, ну что ты в этом понимаешь?

— Что тут понимать? Не вижу я, что ли, до чего все довели?

Дора вскипела.

— А что плохого ты видишь? У них есть размах.

— Хорош размах! То-то твой муж целый год без работы.

Из соседней комнаты донеслись громкие голоса. Дора удивленно взглянула на мать.

— Ругаются, но не из-за карт. Кажется, о чем-то спорят. Пойдем к ним. Ты знаешь инженера Тошкова? По-моему, подходящий муж для Юльки. Но она на него и не смотрит.

Доктор Загоров сидел, откинувшись на спинку стула. Он нервно пускал в потолок клубы дыма. Его сосед, пожилой лысый толстяк с круглым лицом и широким носом, ловко тасовал карты. Кроме этих двоих, за столом сидела молодящаяся дама. Рыжеватый оттенок волос и желтый огонек в глазах делали ее похожей на рысь. Четвертым партнером был инженер Тошков, одинаково равнодушный и к игре и к возникшему спору.

— Меня это коснулось не меньше, чем вас, — говорил хозяин дома. — У вас отобрали шахты, а у меня? Что осталось от моей клиентуры? Раньше, когда не было бесплатной медицинской помощи, знаете, что делалось у дверей моего кабинета? Столпотворение. А теперь, говорят, отберут и кабинеты у врачей. И все-таки я хочу быть объективным.

— Какая тут объективность! — возмутился толстяк. Лицо его побагровело. — Какая тут объективность! Да это грабеж, разбой! Отобрали у меня дома, магазины, виллу! На что мне теперь жить, это никого не интересует. Распродаю барахло, но его некому покупать. Хорошо, хоть продал в свое время холодильник, несколько небольших ковров и сервиз Розенталь.

— Какой? С розочками? — взвизгнула крашеная дама.

— Нет, этот остался. Впрочем, сейчас я бы охотно продал и его. Другой тоже был недурен, un vrai Rosenthal [2] . Сейчас я особенно хочу продать кое-что из больших ковров. Есть у меня один — семь на двенадцать, ручной работы. Сделан был по заказу для моей красной гостиной. Но кому я его продам?

— Да, спрашивается, кому? — воскликнула рыжая дама, воздев руки. В одной был зажат тюбик помады. — Скажите, кому? Например, моя темно-синяя ваза, mais du vrai Sevres [3] из Парижа. Я бы могла целый год жить на нее. При теперешних моих скромных потребностях, разумеется. Но кто знает в этом толк, у того нет денег, а у кого есть деньги, тот не может ее оценить.

— Ах, Перка, — воскликнула Фани Загорова. — И у меня есть такой же Saxe [4] . Роскошная вещь. Я купила ее в немецком магазине подарков.

— Ох, уж этот немецкий магазин подарков, — снова вмешался доктор Загоров. — Будем объективны. Что представлял собой этот магазин? Безделушки, фарфор, побрякушки, брошки, жестянки. А мы за этот хлам отдавали наши лучшие фрукты и табак. И только ради того, чтобы удовлетворить тщеславие своих легкомысленных жен. Они просто помешались на этом мусоре. И моя жена, конечно, не отставала. Ну, вот хотя бы эта коробка для папирос. Нажмешь кнопку — коробка раскрывается, как веер, а в каждой складке папироса. Побрякушка!

— Ах, Стоян! — вздохнула его жена. — Ну что ты понимаешь? Прелестная вещица! Внутри позолочена, а снаружи белый металл.

— Предпочитаю побольше масла в доме, чем такие жестянки.

— Жестянки! — крикнула дама с рыжими волосами. — Жестянки! Это же произведение искусства!

— Но позвольте, доктор Загоров, — инженер Тошков любезно улыбнулся, как бы заранее стараясь смягчить впечатление от того, что он собирался сказать. — Значит, вы отрицаете необходимость красивых предметов, которые пробуждают и формируют у нас вкус? Не так ли?

— Ну, это совсем другое дело. А какое эстетическое чувство мог развивать тот магазин подарков? Да и многие ли могли позволить себе роскошь покупать там что-нибудь?

— Дорогой доктор, — взволнованно откликнулась Перка, — не станете же вы утверждать, что лучше угождать людской безвкусице, как это делается теперь? Вместо красоты и эстетизма для немногих избранных — безвкусица для всех. Mais, ma chere, ton mari, je ne le reconnais plus [5] , — обернулась она к хозяйке.