Чтение онлайн

Немцы не вызывали у деда страха или иного отторжения, он их принимал как неизбежное, но меньшее зло.

Так вот однажды поток откатывающихся через хутор частей и гражданских лиц иссяк и воцарилась непривычная подозрительная тишина. Враг нагрянул на исходе ясного, тёплого, тихого до безмятежности октябрьского дня. К вечеру, при заходе солнца, со стороны 43-го совхоза, а это как раз, если смотреть на закат через ставок в направлении цвынтаря /кладбища/ раздался непривычный шмелиный гул. Там за ставком, над пригорком, темнела лесополоса, вдоль которой вилась полевая дорога на крупное село Максимовку. Солнце готовилось спрятаться за частокол лесопосадки, когда вдоль этой лесополосы возникла большая пыль, замеченная многими селянами, поглядывавшими за ставок в ожидании идущего с пастьбы стада. На горизонте потянулись в сторону Дыхановки мотоциклы с колясками, вслед за ними нырнули в балку несколько грузовиков. «Нимци!» — единогласно выдыхнули селяне, численностью человек 10–12, собравшиеся к вечеру перед правлением колхоза. Несколько мотоциклов вырулили из колонны и проскочили к кладбищу на толоку, остановились. Игрушечные фигурки людей походили, разминаясь и справляя нужду, затем сели в свои мотоциклы и умчались в сторону Ново — Миргородовки. Это была немецкая разведка, не удостоившая своим вниманием степной хуторок, хотя он и приготовился выкинуть белый флаг.

Но первое знакомство запорожцев с живыми фрицами произошло где–то через неделю. На следующий день кто–то из пробирающихся через хутор горожан сообщил, что немцы без всякого боя взяли Запорожье 4 октября.

Так началась двухлетняя немецкая оккупация. Правда, неизвестный миру хутор немецкие войска так за два года и не посетили. Вероятно, это было счастьем.

Условия жизни селян, и раньше перебивавшихся с кваса на воду, ещё более ухудшились, исчезли ранее привозимые из Запорожья необходимые промышленные товары, даже спички и керосин стали проблемой.

Вообще, немецкая оккупационная власть в дедовом отдельно взятом хуторе выражалась в наличии нескольких энтузиастов, сбежавших от отбывания воинской обязанности в разбегавшейся Красной Армии и «по зову души» ставших полицаями. Одного из таких мужиков, незадолго до войны поселившегося на хуторе, назначили старостой.

Настоящий же жандарм из Софиевки приезжал не реже раза в месяц. Когда он шел по сельской улице, украшенный всяким блестящим добром, в фуражке с кокардой и очень высокой тульей, увешанный пистолетами–пулемётами, даже смотреть на него было страшно. Однако пороли розгами хлопцев, повадившихся на общественный баштан, усердствующие полицаи, а немец–жандарм всего–то стоял рядом и громко смеялся, наблюдая порку.

— Воровайт некорошо! — поучал он ребятню и после десятка ударов сам останавливал ретивых полицаев.

Незаметно прошло три года. В страшной войне мы, хоть и помучились, но победили. Город наполнился ранеными, калеками. Вернулись уцелевшие фронтовики. Анна, как и старики, надеялась на чудо и ждала Георгия, но чуда не произошло. Дед Калистрат ещё в первые дни войны видел сон, — вроде бы у него коренной зуб выпал. Он тогда так и сказал:

— Значит так, мать… Георгия, чувствую, не стало… Налей чарочку вишнёвки! И себе плесни. Нет у нас теперь старшого…

Через год узнали, что старший сын пропал без вести. Но ещё в сорок четвёртом через хутор прошёл какой–то искалеченный войной мужик, так он, ночуя в хате у бабушки и дедушки, разговорился, шикарно подкрепившись салом и молоком, и оказалось, что он тоже чернофлотец и служил на лидере «Харьков». «Харьков», как и лидер «Москва», на котором старшим радистом был Георгий, был лёгким крейсером новейшей конструкции, их построили за три года до войны…

На летние каникулы будущий прокурор–судья–защитник вновь понёсся домой. Постоянно искал встреч с Валюшей. Продолжалась долгая и драматическая агония любви. Сенька страшно ревновал. Бродил поздними вечерами чёрной тенью в тесной улочке возле её дома. Купил в «Медтехнике» и таскал в кармане пиджачка огромный, бритвенно–острый хирургический нож, называемый секатор. Мог совершить любую глупость, но не подвернулся случай.

Но однажды ему повезло, и он увидел её в первом часу ночи, возвращающуюся со свидания. Подпирал плечом громадную старую акацию и был совершенно незаметен издали. Она буквально наткнулась на него и поняла, что выяснения отношений не избежать.

Вымученно улыбнулась и мягко взяла за руку. Вся его злость убралась в конуру. Рассказала, что встречается со студентом четвертого курса своего машиностроительного института. У него трофейный «Опель», подаренный папой, и ещё он очень любит музыку.

— Сеня, ты научил меня любить книги, и за это спасибо тебе. А он научил меня любить музыку. Прости, но ничего у нас уже никогда не будет. Я тебя не виню, так получилось. Забудь меня, пожалуйста!..

Она целомудренно чмокнула его в щёку, махнула прощально рукой и исчезла в арке своего дома навсегда. Да, такая жизнь…

В этой улочке они встречались с восьмого класса, здесь провели два замечательных лета — перед девятым и десятым. Вон узкий «карман» между двумя частными домиками, С трёх сторон деревянные заборы и несколько густых кустов. Там спокон веков стояла старая деревянная скамья, на которой все послевоенные годы оттачивала мастерство любви не одна влюблённая парочка. И Сенька с Валюшей, само собой, не теряли времени зря. До поздней ночи обжимались в гостеприимном тёмном углу. Их левые руки крепко прижимали партнеров, губы склеивались в непрерывном страстном поцелуе, а правые руки делали свою приятную работу ниже пояса.

При этом получилось, что до крайности дело так и не дошло. Страх перед возможной беременностью, перед испепеляющим осуждением окружающих и всего советского народа был настолько велик, что Сенька с Валюшей так и не осмелились поступить, как требовали природа и молодость.

Хотя дела у них закрутились ещё в восьмом классе. Валюша как–то пришла домой к Сеньке по какому–то важному поводу. Может быть, например, взять учебник геометрии. И как раз у него дома никого не оказалось. Мама, конечно, на работе, а соседи по этажу тоже все в разгоне. И как приятная неожиданность — первый поцелуй!.. Нацеловались до опупения, а вечером продолжали уже в Дубовке…

Позапрошлым летом, после шестого, она побывала в пионерланере и научилась нехитрому пионерскому обжимону. Спасибо, уцелела девчачья честь, что так дорога для настоящей пионерки, а с октября, в седьмом, уже и комсомолки.

После восьмого их с Сенькой половое воспитание, уставших от томления, фантазий и пустых ожиданий на протяжении всего учебного года, вначале не продолжилось, потому что проницательная мама отправила Валюшу на всё лето в село Каменку к тётке Клаве. Где уж и радости было всего–то, как говорится, гусей пасти, да корове хвост крутить… Но ссылка в Каменку закончилась в конце июля, а до школы так ещё полный жаркий август.