Чтение онлайн

Было — и поплакала Даша в ту ночь, смочила Василию рубашку слезами солеными. Он не унимал жену, не мешал ей плакать, только слезы утирал ладонями с ее щек. Даша. сама подумала: «Да что ж я ему последнюю ноченьку перед разлукой плачем своим омрачаю?» И упрятала вглубь печаль.

— Воротишься ты к нам, — шептала Василию в ухо, — знаю я, верю я, — воротишься, не всех же убивают на войне...

Увозили их рано утром. Дарья ребят до свету разбудила, все на станцию пошли. Василий Варю на руках нес, а сын рядом шагал — серьезный, насупленный. Хмурую непроспавшуюся Нюрку Дарья тянула за руку.

Весь Серебровск сбился на станции. Оркестр заводской на перроне выстроился. Речи говорили. Бабы выли. Музыка играла.

Заплаканная мать Наума Нечаева, обхватив его за шею руками, прижималась щекой к груди Наума.

— Сыночок, родной мой, единственный ты мой.

— Не плачь, мама, — уговаривал он. — Не плачь. Не надо.

С трудом разжал руки матери, осторожно отстранил ее, Ольгу обнял.

— Я тоже уйду на фронт, Наум, — сказала Ольга.

Суровая Дора казалась сегодня ниже ростом, мокрыми глазами глядела в лицо Угрюмову, ладонями гладила его щеки. Сережка держал отца за руку.

— Полно плакать, — уговаривал Угрюмов Дору, — не в слезах же нам фрица топить. Мы с ним и без слез управимся.

— Не бывает война без слез, — покачала головой Дора.

Алена пришла на вокзал в нарядном праздничном платье, с аккуратно заплетенной и уложенной на затылке косой. Хотела, чтоб запомнил ее Андрей красивой. Любили они с Андреем друг друга. Бывало, на завод идут в дождливую погоду, так он ее при народе через лужи на руках переносит.

Теперь Андрей держал на руках пятилетнего сына.

— Береги, Санька, мать, — говорил Андрей. — Слушайся. Мать у нас с тобой хорошая. — Он положил свободную руку на гладко причесанную голову Алены. — Маленькая, а хорошая...

Фрося стояла тут же, рядом с Аленой. Десять лет прошло с тех пор, как пришла она с сестрой в Серебровск. Школу окончила Фрося, собиралась ехать учиться в медицинский институт. А сейчас, провожая фронтовиков, стояла и думала, что не в институт ей надо, а на фронт, раненых перевязывать да выносить с поля боя.

Долго-долго гудел паровозный гудок. Поднимались солдаты в вагоны. Перевешивались в открытые окна, чтоб лишние минуты поглядеть на милые лица.

Михаил Кочергин из окна кричал жене:

— Баян сбереги, Настя!

Повернулись колеса вагонные. Повернулись, а женщины на вагонах висят, за окна цепляются и за поручни, того гляди, которая-нибудь под колеса угодит. Даша не лезла, в стороне стояла, Варя на руках — куда с ней полезешь. Василий в окно глядел. Даша не плакала, не хотела тревожить Василия слезами. Ему на фронте своих бед хватит.

Остановил машинист поезд. Милиция зашумела, стали отгонять женщин от вагонов. Отстранили кое-как. Опять паровоз загудел — коротко в этот раз. Колеса повернулись. Медленно-медленно. И снова кинулись люди к вагонам.

Только в третий раз окончательно тронулся поезд. Быстрей-быстрей завертелись колеса, ушел вперед тот вагон, в котором Василий был, чужие лица глядят из окон, бабы ревут, оркестр изо всех сил гремит. Вот и последний вагон мимо проскочил. Изогнулся поезд на повороте, за лес скользнул. И не видать больше.

Анна, жена Ахмета Садыкова, стояла на перроне, глядела на пустые рельсы, вроде ждала, что вот-вот вернется поезд, на котором уехал Ахмет. Пятеро ребятишек сбились возле нее. Старшая девочка тянула Анну за руку.

— Мамка, пойдем! Пойдем же!

Анна будто не слышала, не чувствовала, стояла каменно и отрешенным взглядом глядела на рельсы. Даша потрясла ее за плечо:

— Анна! Пойдем-ка... Пойдем, бабонька, по домам.

Анна вздрогнула, вскинула на Дашу сухие глаза.

— Куда я без мужика с ними, калека-то?

— Одна не будешь, — сказала Даша. — Среди людей остаешься...

— Люди моих ребятишек не станут кормить...

И пошла прочь от Даши.

«Какое же сегодня число? — подумала Даша, будто не было сейчас важней вопроса. И припомнила: двадцать шестое июня. Завтра — двадцать седьмое...»

Она шла с Варькой на руках, оглядывалась, чтоб Митя с Нюркой не шибко отстали, а в голове все само собой вертелось: двадцать седьмое, двадцать седьмое... И долго не могла понять, к чему ей задался этот завтрашний день. Лишь у самого дома сообразила: день рождения у нее завтра, вот что.

Назавтра исполнилось Дарье Костроминой двадцать восемь лет.

В первый месяц войны жизнь в Серебровске мало изменилась. Только вроде женщин стало больше. Куда ни ткнись — на завод ли, в магазин ли пойдешь, пробежишь ли по какому делу улицей — везде платки да юбки, юбки да платки. Вымел мужиков крутой смерч мобилизации. Да и женщин захватил краем. Ольга Нечаева, как-то вдруг собравшись, уехала в армию... А в остальном — все по-прежнему. Жили. Работали. Брали обязательства — по две нормы выполнять для фронта. Писем ждали.

Но с каждой неделей ставила война на тыловом городе свои приметы. Затемнение ввели, и по ночам непривычный мрак заполнял тихие улицы. Опустели полки в магазинах, продукты стали давать по карточкам. Черные тарелки репродукторов появились на столбах, люди стояли перед ними молчаливыми кучками, слушая сводки Совинформбюро. Первые похоронки принесли почтальоны. Дарья, спустя годы, думала иногда, вспоминая войну: и сколько же почтальоны в своих кожаных сумках за четыре военных года горя перетаскали! В казенных конвертах — одной семьи беда. На страницах газетных — многих городов и деревень печаль.

Ростов сдали.

На Севастополь падают фашистские бомбы.

Под Одессой идут бои.

Отступали наши. Литву захватил Гитлер, в Латвии воевал, от Белоруссии отгрыз кусок, на Украине насильничал.

Отступали наши под натиском превосходящих сил противника. Читала Дарья газеты. Радио слушала. Сердце горело от боли за родную землю. И не понимала: как же так? Недавно совсем, полгода не прошло — пели: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Вершка... Но были в одной песне, которую мало кто помнит нынче (песни — как люди: живут свой век и умирают)... были в той песне бессмертно-верные слова о народе: «Как один человек, весь советский народ за свободную Родину встанет...» Крепче стали люди. Будто хранил каждый в запасе силу тайную, берег для горькой годины, как заботливый человек хлеб хранит про черный день.