Вечер был...
Шрифт:
Уже через час Олег Быков сидел за белым блестящим столом – недавно купили кухню,– и Ольга наливала ему в тарелку уху из консервов «Уха камчатская». Она посыпала укропом и петрушкой дымящуюся поверхность, слегка потрясла деревянной перечницей и подвинула Быкову.
– Знаешь,– сказала Ольга,– я сегодня кассу уступила Зойке Синцовой. Той, у которой мужа током убило. Да я тебе рассказывала…
– Ну…– ответил Быков, старательно дуя на ложку,
– Она так просила, так просила. Конечно, планы это мои нарушило, но помочь ведь человеку надо…
Быков глотнул ароматную, перченую жидкость, подумал о том, как обрадуется Ольга его «левому заработку». Это л<е надо, живут люди в зависимости от какой-то черной дурацкой кассы. Разве б он, Быков, смог жить, если б ему пришлось где-то перехватывать, просить рубль «на выпить?».
– Вот так, Алик, осталась я без черной кассы, значит,– продолжала сокрушаться Ольга.
– Ну, ладно, не дрейфь,– сказал Быков. Он оторвался от ухи, очень это было приятно – отдавать жене деньги,– полез в бумажник. Деньги еще не успели выпрямиться. Они хранили форму маленького дерматинового кошелечка, который, провалившись в решетку, плыл где-то в таинственных подмосковных водах.– На,– сказал Быков.– Я тут одному профессору работку сработал.
Ему нравилось придумывать для Ольги профессора. Или плести насчет какого-то очень ответственного заказа, который он выполняет, когда все уходят из института. В такие минуты Быков сам верил в профессора, интеллигентного старичка, который говорит ему: «Благодарю вас, молодой человек!», и в спецзаказ. Как-то Ольга спросила, не делают ли они что для космоса. Быков загадочно улыбнулся:
– Будущее, Олюшка, за пластиком. Мы его начинаем осваивать.
Вот сейчас он сказал про профессора так небрежно, а сам видел, как помягчели, подобрели глаза жены.
– Ой! – воскликнула Ольга.– Аленька, золотце! Это ж надо так кстати!
Она бережно взяла деньги, прижала их к груди и засмеялась.
– Не поверишь, я точно такими вот десятками отдала кассу Зойке. Уж она меня благодарила, уж благодарила. В кошелечек положила, а вся аж светится…
Быков глотал горячую уху, а Ольга побежала прятать деньги.
…На широком диване лежала Тамара, она плотно задвинула шторы и слушала, как дышит Иришка.
…Римма Борисовна читала в постели. На другой кровати лежал муж, и от него слегка пахло вином. Он смотрел «Вечерку». Римма Борисовна сладко потянулась под теплым одеялом, легко нажала кнопочку своего бра. Запрыгали на потолке блики, заметались. Римма Борисовна вспомнила, как она дала Зое Синцовой семьдесят пять рублей взаймы, восхитилась своей добротой и уснула.
…Зоя не спала. Она уже знала, что расплатится! Как это ни странно, сейчас она уже не думала о деньгах, и мысли у нее были другие, неожиданные и ясные. Такое ощущение было однажды, в детстве, когда прорвался долго болевший флюс. Она отплевывала в раковину омерзительную кровящую жижу и вдруг почувствовала: ей стало хорошо и спокойно. Она помнит, как элементарно просто решилась тогда задачка по арифметике и как легло в память сразу, без повторений, длинное, казавшееся нескладным стихотворение. Вот и сейчас то же самое – она как отплевывала свою беду. Точка. Наконец-то! Как же так она жила до сих пор, вся загипнотизированная своим невезением? Вся ее жизнь – тема для обсуждения, осуждения и жалкого сочувствия. Да как они смеют! Вспомнилось самодовольное, блестевшее от питательного крема лицо Риммы Борисовны, Как противно, на полусогнутых, она, Зоя, шла к ней сегодня. К этой индюшке с дверным колокольчиком. А этот мужик, что носом терся в троллейбусе возле ее сумочки.
Глаза бегают, потому что она, женщина, висит на перекладине, сумка только что не в зубах, а он камнем сидит… Она на него так посмотрела, что он глаза отвел, рванулся к выходу… Рванулся к выходу? Ах, вот оно что! Зоя чуть не задохнулась от открытия. Это несчастье ее рванулось к выходу.;. Гад ты, гад паршивый…
Зоя, никогда не видевшая Быкова в семье, дома, неожиданно прозорливо представила, как он дует на ложку, как вертится возле него клуша-жена, как приходуют: они ее, Зоины, деньги. Интересно, на что? Как он рванулся к выходу, надо было схватить его за пиджак и сумкой по щекам, по щекам… Зоя вздохнула от такого ярко представленного ощущения, И успокоилась. Она как переплыла на другой берег, где нет таких подонков, а если есть, то они ее, Зою, обойдут за пять километров, потому что ее теперь не обманешь. Все. Точка! Пусть спрячет навсегда в кремовую маску свое сочувствие Римма Борисовна. Навсегда. Она вернет ей деньги, и все. И никогда больше ноги ее там не будет. И не будет она исходить ругней, криком, как Тамара. Она отломилась от них от всех. Она теперь сама по себе. Черта с два допустит она в завтра свою вчерашнюю невезучесть. Завтра все будет иначе…
Зоя не заметила, как уснула, а во сне летела на самолете. Самолет раскачивался на облаках, и это было невыразимо прекрасно, и небо было синим, синим, и жизнь была бесконечной и доброй, и было много сил, что даже смеяться хотелось от их избытка. И Зоя смеялась во сне.
1975