Чтение онлайн

Нансен усаживается поудобнее, все ещё не отводя проникновенный взгляд. Мне начинает это надоедать.

Я решаюсь поднять взгляд, и мы встречаемся глазами. Кажется, вот-вот и меня придётся откачивать.

Эрик улыбнулся и приоткрыл рот, не решаясь что-то сказать. Я в ожидании. Он улыбнулся шире, и теперь с уверенностью готов произнести то, что я так боюсь услышать.

«Бам-бам-бам-бам-бам» – стучит у меня в груди. Я задыхаюсь. Черт возьми, задыхаюсь. Эрик, опираясь руками об стол, наклоняется всем телом ко мне и, довольно улыбаясь, произносит:

– Ты в меня влюбилась, Рэйчел Милс. Влюбилась так, как это обычно бывает в книгах – безумно.

Я выхожу с душа, ещё находясь в легком шоковом состоянии. Прошло два дня с тех самых пор, когда Эрик Нансен открыл мне глаза, хоть я этого и не хотела, и не просила. Все мое тело ужасно дрожит, как у сумасшедших во время приступа ярости. Я вступаю на мягкий голубой коврик и выхватываю с вешалки белое полотенце. По вине непонятных чувств, травивших меня, я не могла здраво размышлять, я не могла спокойно есть и жить. Принять такую правду для меня было невозможно. С одиннадцати лет я не верила в любовь; отрицала её существование; сторонилась парней. Я уже знала, что в самом конце меня ждёт разочарование и разбитое сердце. Какой смысл проходить тернистые пути, если знаешь, что тебя в конце ждёт? И вечная любовь имеет свой конец. Мне было страшно и чертовски одиноко в тот период. Не спать по ночам из-за сильного плача матери было в те годы привычным. Я даже не пыталась затыкать уши или закутаться в одеяло, наоборот, я лежала и вслушивалась в каждый всхлип и стон. Тогда я говорила себе: «Слушай, Рэйчел, слушай… Запомни, что будет с тобой, если ты доверишься человеку».

Папа, бросив маму, подписал мне смертельный приговор. Любви не существует, это всенародный фольклор. Но теперь… Неужели я могла так поступить с собой? До сих пор не могу придти в себя и продолжить жить дальше. Эрик Нансен – первый парень, который смог вытащить меня из ямы неверия, но разве я об этом просила?

С этими мыслями я выхожу из ванной комнаты и иду в гостиную, где мама устроила вечер кинокомедии с Джимом Керри. На мне махровый желтый халат (иначе мама называет его цыплячьим халатом), тапочки, а волосы надежно спрятаны под полотенцем. Я вразвалочку иду к дивану, на котором сидит статная женщина с чашкой, судя по всему, чёрного чая. Она отрывается от телевизора и начинает смотреть на мое бледное лицо. Я это замечаю, но не подаю вида. Не хочется, чтобы мама волновалась за меня, ей это не к чему. Наконец, я падаю на диван, да так, что чай мамы чуть ли на пролился на наш паркет. Женщина хмурит брови и начинает меня ругать. Отлично, теперь я просто вынуждена выслушивать замечания о том, какая я неуклюжая девчонка. Не обращая внимание на мамину речь, я поворачиваюсь к монитору телевизора и просто пялюсь в него, не вникая в фильм. Вообще, я обожаю Джима Керри и его актёрскую игру, но в данный момент даже он не способен поднять мне настроение. Я продолжаю думать о Эрике… о словах и мимике. Ровно два дня назад я сбежала от него, и до сих пор не могу избавиться от чувства стыда и непреодолимой пустоты. Удивляюсь своей трусости, а порой и глупости. Он просил меня… а я?

***

– Ты в меня влюбилась, Рэйчел Милс. Влюбилась так, как это обычно бывает в книгах – безумно.

Я смотрю на него и пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, хоть любой звук, но все мои органы перестают работать, и кажется, я теряю сознание. Мне так становится больно, словно мое тело разрезают на части кухонным ножом. Я боюсь заплакать перед ним, боюсь показаться слабой, но его слова застали меня врасплох, и это убийственно. Он прав – я влюблена, но это ошибка. Боже, остановите все эти мысли, мне нужен воздух. Эрик тянет свою ладонь к моей руке, но я резко её прячу. Он замешкался.

– Эрик… не надо, – говорю я, думая совсем иначе. Хотеть любить и ненавидеть одновременно нормально для человека? Нансен недовольно цокает и поправляет свои непослушные волосы вверх. Я сглатываю комок в горле и отворачиваюсь, чувствуя приближавшиеся слезы. Плакать перед кем-то не унизительно, уж для меня точно, но брюнет это совсем другое…

– Я же вижу, что не безразличен тебе, почему ты меня отталкиваешь?

Каждое его слово – кинжал в сердце. Я не могу дать волю чувствам, не могу, не могу. Сердце вот-вот остановится и обратится в прах. Я умираю по его вине. Умираю.

– Хватит, прошу…

– Скажи в чем дело.

Молчу, когда внутри все рвётся наружу криками и плачем. Все просто, я влюбилась в тебя, Эрик. Ты весёлый, смешной, умный и очень обворожительный. Мне с тобой хорошо, но и плохо. Я хочу держать твою руку, слышать дыхание, видеть глаза. Я боюсь потерять тебя. Просыпаться с мыслью, что мы больше друг друга не увидим – есть пытка. Странное явление: простой человек не может прожить без воздуха, а я без тебя. Вот в чем дело, Эрик.

Так бы сказала я, если бы не моя трусость и принципы.

– Я не хочу. Не хочу, не хочу. Зачем нам встречаться, зная, что это не навсегда? Я не хочу быть брошенной.

Эрик понимающе смотрит на меня, и этот взгляд говорил о многом: о том, что он также боится быть покинутым, о том, что он чувствует то же, что и я. Я ощущаю мандраж по всему телу; в груди так колит от своих слов, ибо где-то в глубине, я осознаю, что Нансен так бы со мной не поступил…

– Я не брошу тебя. Рэйчел, ты спрашивала меня почему я так таращился на тебя в автобусе. Так вот, как только я тебя увидел, сразу влюбился. И пусть это звучит банально, но правда есть правда. Я думал: черт, какая она офигенная. Я не мог оторвать от тебя глаз. – Эрик пользуется моментом и хватает мою руку. Его ладонь была такой горячей. Мне захотелось плакать ещё больше, ведь отталкивать того, кого ты правда полюбила – больно. – А когда я познакомился с тобой официально, то понял, это не случайно. Рэйчел, ты прекрасный человек.

– Нет, – я зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы и одновременно пытаюсь вырвать свою руку из хватки Эрика. Увы чувства оказались сильнее разума, и я начинаю плакать. Пошла первая слеза, затем вторая. Мне резко становится душно. Все тело сжимается, как какая-то вещь после стирки.

– Ты просто верь в нас. День без тебя, как день без солнца. Рэйчел…

Я наконец-то вырываю свою руку из ладони брюнета и закрываю лицо, тихо всхлипывая. Мне больно. Я морально умираю прям у него на глазах. Это чувство не сравнимо ни с какой другой болью. Я разрываюсь на части перед рассудком и сердцем, требующую любви. Пообещав никогда ни в кого не влюбляться, я подозревала о лжи. Лгать самой себе глупо; это тоже самое, что тушить огонь бензином. Лучше стоит отключить чувства и тогда станет легче. Правда жаль, что это невозможно.

Я вытираю лицо и пытаюсь остановить плач, однако, выходит неудачно. Надо набраться сил и дать ответ. Господи, пожалуйста помоги мне.

– Эрик… я.... я не могу. Прости.

Он выдыхает.

– Любя, ты меня все равно отвергаешь. Ты любишь, но боишься признаться… Почему?

На порыве всех чувств я отвечаю:

– Да потому что я не хочу испытать боли! Я дала клятву, что никогда никого не полюблю! Мой отец ушёл от нас, когда мне стукнуло одиннадцать лет; я была ещё юной, а мне уже успели разбить сердце, понимаешь? Я не хочу этого, не хочу! Прости, Эрик… – я вскакиваю изо стола, хватаю пальто и бегу прочь. Мною правит самое опасное чувство – боль. Не оборачиваясь, я выхожу из кафе и бегу что есть силы к остановке. Я причинила боль и себе, и Эрику. Ненавижу это.

***

– Эй! Я разговариваю со стенкой, Рэйчел? – мама щёлкает пальцами около моего носа, тем самым вернув в реальный мир. Я вздрогнула. Мамин стеклянный, полный волнения взгляд устремился на мое поникшее лицо. Женщина хватает пульт своими ухоженными руками и уменьшает звук телевизора. Становится ясно, что семейного разговора не избежать. Отлично.

В основном мы с мамой почти не разговариваем, только если найдётся общая тема. Она все время на работе, а я, в свою очередь, в школе или у Роуз. После развода с отцом, мама вышла замуж за работу, и с тех пор не изменяет ей. Бывает вижу, как мать с дочерью сидят в кафе, ходят по магазинам или просто ходят в парк, становится так обидно и грустно, словно меня лишили чего-то ценного. Мы с мамой очень далеки друг от друга, как Земля от Венеры. Я усаживаюсь по удобнее и поворачиваюсь на девяносто градусов к женщине с чёрными, как смоль, волосами. Она натягивает широкую улыбку, говорящую «ну же, расскажи о своих проблемах, доченька». Только не это…