Вечный шах
Шрифт:
известного эссеиста не было следов насилия. Последний раз врезал - как
точку поставил - ребром ладони по почкам, кинул тряпичного Диму в кресло и
сам устроился напротив. Отдыхать. Быстренько отдохнул и спросил:
– Будешь давать показания?
Не мог сейчас отвечать на вопросы Дмитрий Федоров. Он плакал от боли,
размазывая слабой рукой по искаженному лицу слезы и сопли. Брезгливый
Виктор не в силах был наблюдать эту постыдную и отвратительную картину. Он
поднялся, прошел к окну и стал смотреть, как существуют на улице простые
советские люди. Люди существовали нормально. Отметив это, Виктор вернулся
на место, по пути яростно отфутболив изящный низенький китайский стульчик,
о который больно ударился. Стульчик взлетел и упал, сломав себе ножку.
– Зачем же вещи портить?
– подал голос Дима.
– Вещи - это что! Я тебя так испорчу, что кинематографическая
общественность не узнает! - пообещал Виктор. - Ну, будешь давать
показания?
– О чем конкретно?
– тихим голосом спросил Дима.
– Как вы Серегу Воропаева убивали...
– Я не убивал, - быстро возразил Дима, перебивая. Но Виктор
продолжал:
– Как вы мину убрали, узнав, что Серега не будет делать подсечку, как
его у болота подстерегли, как в топь скинули.
– Не был я у болота! Я в машине сидел. Славка один все сделал!
– Вот об этом собственноручно и напиши. Где у тебя бумага и ручка?
– А можно, я на машинке печатать буду? Мне так удобнее.
– Валяй на машинке, раз удобнее...
– Знаешь, Дрюня, когда я понял, что ты бездарный режиссер? - задал
вопрос Казарян, не ожидая ответа, продолжил: - Лет пятнадцать тому назад
мы с тобой случайно встретились в универмаге в парфюмерном отделе. И ты, и
я приобретали дефицитную зубную пасту "Колинос". Ты тогда только что
вернулся из заграничной командировки и гордился очень, что познал Европу.
В связи с этим, не отходя от стойки, ты авторитетно сказал мне: "Теперь
весь мир чистит зубы этой пастой". Ты сказал это, совсем не ощущая, не
представляя себе ужасающего и величественного зрелища: четыре миллиарда
жителей Земли одновременно выдавливают из четырех миллиардов тюбиков пасту
на четыре миллиарда зубных щеток, и все четыре миллиарда землян
одновременно начинают чистить зубы. Ты сказал просто слова, которые все
говорят. Ты - не режиссер, Дрюня.
– А ты - бывший мент, Суреныч. И только, - режиссер Андрей Бартенев
(он уже сидел на стуле напротив Казаряна) ощерился.
– И я тебя не боюсь.
– Ты и презрения без фальши сыграть не можешь. Ты бездарен во всем. Я
же тебя вычислил с первого захода, конспиратор вшивый! Нельзя же было так
напрямую директору картины вместо Никифорова эту команду Голубева
подсовывать! И кто же на студию пропуск рэкетиру Вячеславу Калинову лично
заказывает? Дурак только!
– Этим ни черта не доказано, Суреныч.
– Хочешь фотографии покажу?
– вдруг предложил Казарян.
– Какие еще фотографии?
– Ты - среди спутников в лагере спецназа. Хочешь?
– Покажи, - упавшим голосом сказал режиссер.
Председатель парламентской комиссии, ознакомившись с фотографиями,
сложил их в пачечку и вновь вернулся к справке. Он не перечитывал ее, он
ее перелистывал, останавливаясь на отдельных, видимо, особо
заинтересовавших его деталях. Алик сидел напротив и рассматривал своего
давнего приятеля, ставшего совсем недавно государственным деятелем, от
которого зависела судьба страны, судьба россиян, его, Алика, судьба.
Действуй, деятель, действуй!
– Действуй, деятель, действуй!
– повторил Алик вслух.
– О чем ты?
– рассеянно спросил председатель, отложив справку в
сторону.
– Я о том, что ты сейчас в растерянности и не знаешь, как тебе быть.
Нужен поступок, Игорь. Сейчас, сию минуту. Их надо опередить, им нельзя
давать прятать концы. Они скользкие, они могут уйти.
– Сегодня же я собираю комиссию на экстренное заседание.
– Да не заседать надо, надо на место с экспертами выезжать!
– Мы примем решение и сделаем официальный запрос в соответствующие
ведомства. Мы ведь постоянно требуем соблюдения законности и поэтому сами
должны поступать по закону.
– Только бы не опоздать, Игорек!
– Будем стараться, Александр. Вот и все, что я могу сейчас тебе
сказать.
Смирнов вылез из "олдсмобиля", отошел метров на десять, обернувшись,
полюбовался в последний раз удобным этим средством передвижения, вздохнул
сожалеючи и, поднявшись на три ступени, проник в щеголеватый особнячок на
Ордынке.
Секретарша, по-сестрински улыбаясь, кивала-здоровалась и разрешала
пройти в кабинет.
Он положил ключи от "олдсмобиля" на стол, через стол же поручкался с