Чтение онлайн

Демон. Ветер. Да что там, сам Отец всех ветров стоял перед ней в обличье князя Влада. Серые глаза потемнели, налились грозовой яростью. Побледневшие губы сжались в тонкую линию. Брови сошлись. И в то мгновение Эльжбете показалось, что сейчас он ударит ее. Ударит наотмашь темной от солнца рукой. И ударит, чтобы убить, а не наказать.

— Прими, Землица, душу дочери… — выкрикнула Элька, надеясь успеть перед смертью вверить душу матушке-покровительнице всего живого. Да только не успела. Широкая ладонь закрыла ей рот.

— Помолчи, княжна, — прошипел Владислав, сжимая ее руку так, что Элька взвизгнула от боли. — И так достаточно. Теперь вижу, что ты почитаешь за доверие. Только отравить меня не выйдет. Пробовали. И люди были поумней тебя, маленькая лживая дрянь. Принимаю твое доверие, тем же отплачу…

И князь вырвал из руки Эльки пустой пузырек.

— Завтра.

И он вышел, едва не налетев в дверях на грозную и степенную Агату. Эльжбета закрыла лицо руками и разрыдалась.

Слезы капали сквозь пальцы, текли по тыльной стороне ладони. Горячие от обиды, горькие от безысходности.

Разве можно быть такой глупой, такой наивной, такой самонадеянной? Пытаться обмануть Судьбу?

Судьба смеялась. Скалилась развороченным черным проемом двери, пустыми глазницами окон, богато опушенных зелеными ресницами травы. Не дом — череп. Мертвый остов того, что каких-то четыре года назад было домом.

Агнешка сжала мокрую от слез ладонь в кулак, закусила до боли костяшки пальцев.

Не к лицу волку песий скулеж. Пусть плачет княжонка Эльжбета: прибегут маменька да батюшка, утрут белым платочком дочкины слезки. А ей, Агнешке, для кого плакать? Не поднимется матушка из земли. Не откроет синих глаз манус Иларий — крепко держит его колдовской морок.

И стонет по ночам Земля, зовет, уговаривает: отдай, девочка, чернобрового колдуна. Не жилец он на этом свете. Так и не мучай, отпусти…

И идет день и ночь за подводой сестрица-Безносая. Семицветными глазами в затылок глядит.

Обернется Агнешка, зло прищурится и свернет незримой попутчице добрый крестьянский шиш:

— Обойдешься, гадина. Матушку отдала, отпустила, глупая была, слабая. А мануса не отдам.

Усмехнется Погибель на девчачий шиш, залюбуется на злюку-лекарку. Экая упрямица. Любит Безносая упрямцев.

По сердцу ей маленькая мертвячка. И, будь то в ее власти, вернула бы Цветноглазая травнице ее дом, смахнула тощей рукой траву и сор, подняла просевшую крышу. Чтоб не плакала девочка, не рвала земной сестрице древнее как мир сердце. Да только у домов своя Погибель.

Безносая подошла неслышно, накинула на плечи травнице небесный плащ, вытерла длинными костлявыми пальцами слезы, погладила по спутанным волосам.

Девочка перестала плакать, закусила кулачок, свела светлые брови.

Застонал на соломе манус Иларий, фыркнула лошадка. Отвернулась Безносая, настороженно вгляделась в мешанину ветвей, туда, где вдали уже шествовало Грядущее, а за ним, шаркая стоптанными башмаками, брел одинокий старик. А за стариком — поодаль от свиты наступающего дня, а потому еще не будущее, а лишь его тень, тень его тени — летели двое: сквозь туман невоплощенного виднелись лишь сума с книгой да бесформенный синий плащ. Цепкие верные гончие князя Влада.

Нахмурилась Погибель. Дернула плечом, и с него, бесшумно разжав когти, спорхнул и полетел навстречу теням наступающего дня крылатый ветер. Смял листву, запорошил песком следы лошадей и подводы, стер одним взмахом крыла отпечаток маленькой босой ножки. Ищите, псы-преследователи, гоните по дорогам лошадей… Порыскаете и вернетесь.

Отчаяние схлынуло, словно сняли с груди камень. Дохнувший в лицо ветер высушил слезы. Застонал Иларий, и Агнешка кинулась к нему положила руку на бледный лоб мануса.

— Ничего, княжий маг. Потерпи, мое сердце, — ласково пробормотала она, зная, что стоящий у изголовья Илария морок поймает неосторожно спорхнувшие слова, оставит себе, не отдаст беспамятному магу. — Я, мертворожденная Агнешка, обещаю: не дождется тебя Безносая.

Агнешка подхватила подол, вспрыгнула на высокое обвалившееся крыльцо и осмотрела дом. Доски пола были еще крепки. Крыша, слегка просевшая в одной из комнат, в другой выглядела довольно сносно. Слава проклятого дома, оскверненного радугой, сохранила жилище от любителей чужого скарба: на месте были стол, скамья. Задняя дверь, выходившая в огород, держалась хорошо, и ставни на окнах были. Темный двор пахнул в лицо пылью и землей, но Агнешка не заметила следов работы неумолимого древоточца — времени.

Девушка растворила ставни, оглядела комнату и кухню. Распахнула западню и спрыгнула в подпол. Тщательно осмотрела самую сердцевину дома, дышащее влагой и холодом нутро — опоры, сваи, доски пола. Глядевший снаружи ветхой, заросшей бурьяном развалюхой, старый притворщик был крепок, как раньше. Как порой притворяется больным и немощным дед, чтобы внучка лишний раз забежала к нему проведать.

— Здесь я, дедушка, — усмехнулась Агнешка. — Так что хватит кособочиться. Мне без тебя не справиться.

Потом глянула кругом.

Сырость уничтожила травы, но из-под пыли и трухи тускло поблескивали накрепко запечатанные глиняные бутыли — матушкины снадобья. Агнешка провела пальцами, стирая пыль и читая нацарапанные на глине метки, выбрала пару бутылей и вытащила наверх, выставила на кухонный пол. Выбралась сама, отряхивая юбку.

Выглянула в окно. Огород зарос крапивой и пустырником, но в темной мешанине то там, то здесь виднелись тонкие зеленые руки смородиновых кустов, унизанные алыми перстеньками ягод, а по ним взбирался ощупью крестоцвет — спасение измученного мануса.