Ведьма
Шрифт:
— Не погуби, хозяюшка! — Забыв года, Болеслав повалился на шаткое крыльцо в ноги девушке. — Не признал высшую. Как хочешь казни старого дурака, только прости, что мастерства твоего не уважил…
Не на шутку перепугался Болюсь. Молодая, сильная, Высшая — да одна Земля ведает, что она может сотворить. Хорошо, если будет недостойный до конца дней рысить по дорогам осликом или мулом, а ежели что похуже… И поделом плешивому дурню. Пожалел силы проверить, кто перед ним, положился на опыт и догадку. Но предчувствия и тут обманули старика. Вместо того чтобы обрушить на его голову все немыслимые казни, девочка спустилась с крыльца, села возле упертой в доски головы Болеслава и с усмешкой спросила:
— Голова-то не устала, дедушка? Небось не привык кланяться? Не по тебе эта наука…
Болеслав удивленно поднял голову, с опаской глянул на девушку. Она ласково улыбалась.
— Не Высшая я, — проговорила хозяйка лесной избы, похлопала ладонью подле себя: садись, мол. — Самая что ни на есть мертвячка, «песья кость». Только, уж извини, добрый человек, ни твоя, ни какая другая магия до меня дотронуться не может. Вот такой мне от матушки-Землицы подарочек достался. Не просила, а получила, не откажешься. Так что давай-ка на чистую совесть. Я тебя пущу. И ничего взамен мне не надобно. А ты, дедушка, в следующий раз попридержи язык…
Болюсь собрался было благодарить, уже сгреб в большие ладони левую хозяйкину руку. И рука была не девичья, грубая, сильная, хоть и не широкая, но и не нежная. Задумался, уж не оскорбится ли чудесная мертворожденная, если не поцелует он этой ручки. Потом устыдился, потянулся губами к шершавой, обветренной ладошке. Но в тот же миг из глубины дома раздался долгий стон, девушка вскочила и бросилась внутрь, крепко затворив за собой дверь. Болюсь остался на крыльце, не решаясь последовать за ней.
Но любопытство взяло верх. Словник бросил у двери свой скарб и, стараясь ступать как можно тише, пошел за хозяйкой. Однако едва он миновал переднюю и изготовился заглянуть за кухонную занавеску, как хозяйка встала перед ним, укоризненно глядя в ласковые глаза старого плутня:
— Эк ты прыток, батюшка. Пустили на лавку, так ты уж и на печь…
— Сми-илуйся, — затянул было Болюсь, но девушка оборвала его, бросив:
— Брат мой болен. Без памяти лежит. Со дня на день очнется. Так что ты, дядюшка, его не тревожь…
— Не буду, матушка, — отозвался словник, пятясь. Всего-то и успел разглядеть темные волосы болезного брата да тонкую благородную белую руку, перевязанную широкой полоской новины. Не прост был у хозяйки братец. С такими руками не иначе манус. И руку ему, видно, искалечили знатно.
— Помочь, может, с братцем, хозяюшка? — предложил словник. Любопытство глодало его, как мышь сырную корку.
— Обойдусь, тятенька, — наступала на него удивительная мертворожденная. — Длинен у тебя нос, как бы дверью не защемить. А в кухне делать нечего: при брате сижу, кушать не готовила.
— Да разве ж я суюсь, — отступил Болеслав. — Ты только, матушка, укажи, где мне постелить. Ночка выдалась тяжелая. Поспал бы я часок-другой.
Глава 36
— Больше не потревожу…
Она не ответила, отвернулась, пряча взгляд, темный и ледяной, какой бывает в ноябре вода широкой и полноводной Черны. По пунцовой от жара щеке поползла одинокая слезинка, скользнула с подбородка и, едва не разбившись о ключицу, двинулась дальше, за край сорочки новобрачной.
Владислав не спеша оделся, нисколько не смущаясь стоявшего у двери тестя. За дверью билась и сыпала ругательствами Агата, и в какой-то миг Владу показалось, что зря он отпустил Игора — великану под силу было бы утихомирить расходившуюся бабу. Влад знал тещу не так давно, но и этого хватило Черному князю, чтобы понять: тяжел нрав у бяломястовкой хозяйки. Да только дело сделано.
А как Элька от колдовства отцовского отойдет — в три ручья плакать станет. Пусть уж мать успокаивает. Князь не терпел бабьих слез и впредь твердо решил придерживаться своего слова: не ходить в спальню к жене. Мало ли в Черне девок, которые не станут реветь, если хозяину захочется «перестелить постель», мало ли мертвячек, которым не под силу сломать полюбовнику кости и пустить кровь.
Пожалуй, с усмешкой подумал Влад, завтра на воротах следует вывесить не Элькину простыню, а его залитую кровью рубашку.
— Не стоит плакать, дорогая, — стараясь скрыть раздражение, выговорил Владислав. — Если ты понесла, то опасаться меня тебе больше незачем…
Эльжбета казалась отрешенной. Тело, еще опутанное заклинанием Казимежа, почти не слушалось ее. Но в одно мгновение глаза молодой княгини вспыхнули бешенством.
— А тебе, муженек, стоит опасаться, — глухо прорычала Элька чужим, сдавленным злобой голосом. — И не ложись спать, не замкнув двери. Вдруг не сумеешь проснуться…
Влад не боялся людской злобы. Она была вернее всего другого, искреннее, правдивее. И в этот момент он отчего-то подумал, что из Эльки выйдет неплохая жена. Девчонка — не податливое серебро, кость. И в руках мастера…
Влад улыбнулся ее словам, однако Казимеж, напряженно следивший за дочерью и зятем, видимо, превратно истолковал эту улыбку. Страх вновь вспыхнул в его глазах, а правая ладонь тотчас ударила Эльжбету по влажной от слез щеке.
— Молчи, дура! — рыкнул он, опасаясь, что равнодушный прежде Владислав наконец потеряет терпение, и тогда худо придется негоднице. — Почитай мужа, как почитает любая достойная жена!
Словно в ответ на эти слова его собственная супруга вновь ударила плечом в дверь и заголосила, причитая о судьбе дочери.
Владислав резко отворил дверь, отчего бушевавшая за нею Агата едва удержалась на ногах, и вышел. Спустя десяток шагов прислушался и с удовольствием отметил про себя, что княгиня едва ли не с порога сцепилась с мужем.
Уж если не пойдет наследник Черны в отца, так хоть с норовом будет…
Владислав неспешно затворил дверь в свои покои. И уже через мгновение забыл и об угрозах молодой жены, и о тесте. На подоконнике, нетерпеливо скребя коготками, ждал пестрый голубь Коньо.