Чтение онлайн

Одну-то ночь всего дозволено Змею-Полозу средь людей гулять.

Он и ходит, бродит, ищет девку какую. А нашедши, сманивать начинает, говорит о любви слова сладкие…

Не только змей таков.

В Гришке вон золота живого ни на рубль не наскребется, а говорил все одно красиво.

…и если заслушается девка, согласится пойти со змеем, то возьмет он её на руки, да разверзнется земля, да шагнет он в глубины свои, где вновь же обличье примет истинное.

И сожрет.

Нет, этого Валентинова не говорила, замолчала тогда превыразительно, позволяя каждому додумать. Наши и додумывали, хихикали вон потом, шепотком делясь друг с другом вариантами.

А Валентинова уже иным, сухим тоном, сказывала, что Змея-Полоза крепко в горах почитают.

И что жертвы ему приносили. Скотьи и людские. Что когда-то давно, во времена смутные, выбирали каждый год девку из тех, которые красивые, чтоб без изъяну, да вниз сводили, стало быть, в невесты змеиные. Оставляли в пещере с наказом служить батюшке-Полозу. А если не годна будет, то возвращаться поутру.

Ни одна не вернулась.

Много жен у Полоза, и не все они — людской крови. Как уж там, жрал он их или еще чего, да только нет-нет, но появлялись у Полоза дочери.

Змеевны.

Так их называли. Про них как раз немного ведомо. Валентинова только и обмолвилась, что их люди крепко опасаются. Что красивы они красотой нечеловечьей. Что силой обладают немалой. Может, и не способны они, как Великий Полоз, новые жилы от сердца земли тянуть, но старые наполнят.

И воды.

И ручьи.

Сядет Змеевна у воды чистой, распустит косы золотые и чесать примется. Где почешет, там после самородки находят, а то и каменья драгоценные. Полоз дочерей своих любит крепко, и каждую одаряет…

Наверное, там, в мире реальном, я бы сказала, что это лишь совпадение.

Бывают и гадюки.

И золото на чешуе. Ползла да вымазалась, но…

Гадюка поднялась.

В природе они на такое не способны, чай, не кобры, чтоб выплясывать. Но эта потянулась вверх, и тянулась, становясь выше и выше, и массивное тело её с тихим шелестом поднималось. Задрожал воздух.

А змея обернулась девицей.

— И тебе поздорову, — сказала она.

Красивая.

Нет, на самом деле красивая. Черты лица тонкие, волос… не золотой, скорее бурый, как шкура гадючья. Только нити в ней все же посверкивают.

Глаза вот, те золотые, чистые. И зрачок нечеловеческий.

— Простите, что побеспокоила… — не знаю, что говорить надобно.

Лучше бы и вправду жених приснился.

С женихами я хотя бы знаю, что делать.

Змеедева рассмеялась звонко.

— Жениха хочешь? Какого? Скажи, и любой твоим будет… — произнесла она. — Дам тебе зелье особое…

— Не надо.

— Не приворотное. Яд ведь змеиный не только убивать, но и исцелять способен.

— Знаю.

У нас была и практика в террариуме. Не скажу, что вспоминаю с содроганием, но и без особой теплоты. Все же змеи — это такое вот… такое.

— И на многое иное. Может кровь мужскую зажечь, да так, что только ты это пламя погасить и сумеешь. Только с тобой ему будет хорошо.

И чем оно от приворота отличается? Впрочем, молчу. Нет, не молчу.

— Спасибо, княгиня, велик твой дар, да только… глупая я. Хочу, чтоб меня любили, не по-за зелья, а… впрочем, можно и одной. Я привыкла.

Не нахмурилась Змеевна.

Улыбнулась только печально.

— Понимаю… я тоже хотела так вот. Да…

— Не вышло?

— Вышло, но не то.

— И у меня.

Вздохнули обе. И я решилась.

— Я ведь не случайно здесь оказалась, верно? Это же не сон? Не только сон? И меня позвали… кто, правда, не понимаю. Яму вот видела. Была в яме.

— Глубокой, — она прикрыла глаза и показалось, что вот-вот расплачется. — Темной да волглой. Опутан цепями, скован кореньями ведьминого древа. Словом да кровью от мира укрыт.

— Кто?

— Сын мой…

Твою же ж… нет. Молчу. Но, думаю, она поняла.

— Найди его. Отпусти его. И проси, чего желаешь!

— Как?!

Да и надо ли… лежит некто там, в глубинах, и пускай себе лежит. Оно ведь в любой сказке дева прелюбопытная сует свой нос, куда не надобно, а потом начинается.

Змеевна шагнула ко мне.

И ладонь её сухая, теплая, коснулась моего лица. Тогда-то увидела я, что кожа её покрыта мелкой-мелкой чешуей. Нет, это не было страшно или противно, скорее уж удивительно.

— Когда-то мужчина обманул меня. Я простила его. А вот она не смогла.

Кто?

— Он был неправ. Но и того, что с ним сотворили, не заслужил. Да и её роду то не принесло блага.

Не понимаю.

В упор.

— Отпусти его, — Змеевна глядела умоляюще. — Отпусти. И я заберу его с собой. Клянусь. Уведу в отцовы чертоги.

— Я не понимаю…

— Просто отопри дверь.

— Какую!

— Скоро… — пальцы её еще касались лица. — Скоро будет та самая ночь, одна в году, когда сокрытое становится явным. Когда миры касаются друг друга и отворяются врата…

…и те, кто обретается на той стороне, получают шанс заглянуть на эту.

Знаю я, о чем говорит она.

О тех, чье существование наукой пусть и не отвергается, скорее уж игнорируется, ибо напрочь оной науке противоречит.

— Найди ведьмин цвет. Принеси к корням дуба. Отвори… и проси. Что в моих силах, проси… я многое могу. Хочешь, подниму из глубин огненные лалы? Такие, каких нынешний мир не видывал? Или вот злато, серебро…

— Не надо, — я покачала головой. И закрыла глаза.

Ведьмино слово крепче камня?

А потому аккуратней надо с обещаниями. Аккуратней. И… и как знать, кто тот, что лежит где-то там, в глубинах земных, корнями опутанный, тьмою сохраненный? Мне… жаль его.