Ведьмина ночь
Шрифт:
Душу я не отдам.
А кровью вот поделюсь. И первая капля падает в приоткрытые губы девицы, а следом и вторая, и третья. Я сижу и смотрю, как она течет, еще думаю, что не стоило бы…
А на лицо ведьмы возвращаются краски.
И щеки розовеют.
И губы.
Вздрагивают веки, открываясь. И губы растягиваются в улыбке.
— Доволи, — она сама поднимает руку, и теплые пальцы касаются моего запястья. — Благодарю за ценный дар, та, которую нарекли Любомирой.
Края раны смыкаются.
А потом и вовсе исчезает она, как и не было.
— Но не делай так больше, — просит Любава.
— Почему?
— Давно я тут… тяжко… а твоя кровь тепла, сладка. Велико искушение. Могу и не удержаться.
Да уж, о том стоило подумать. Но видно с думать у меня еще когда не заладилось. Не мой это процесс, определенно.
— Скажи, — прошу. — Как тебе помочь. Ему вот… как вас отпустить?
— Ведьмина ночь скоро, — она не пытается встать, да и руку уронила, как лежала та. — Земля поет. Силу копит. В ведьмину ночь приходи… открой запертую дверь.
— А искать её где?
— Увидишь!
Вот что за…
— Выбор… выбор будет, — она понимает. — Не могу сказать, ибо тогда не сложится… выбор.
— А те, которые были до меня…
— Выбирали.
— И дверь не отворялась?
— Как видишь, — она выдыхает. — В том нет их вины. Ничьей… мы сами… я и он… виноваты… не перед собою, но перед людьми. Я устала. Так устала… и он… чую его… земля давит, давит… тяжко держать на себе её.
То есть, толком мне она ничего сказать не скажет, потому как это может повлиять на тот самый выбор, который делали прочие.
Все они, которые были до меня.
Все…
И ни одна не выбрала… что?
Не знаю.
Не буду думать.
Ладно, тогда попробую с другой стороны, пока есть еще время. Вопросы… вопросов множество, все и не успеть. А я не знаю, который важнее.
Нужнее.
— Источник, — я хватаюсь за мысль. — Почему он одних убивает, а других нет?
— Тоже выбор… душа… цена… каждый платит, но не каждому плата по плечу. Это все они… отравили… принесли то, дурное.
— Кто?
— Чернорясые. Они… положили… я… подле источника жила. Дом мой тут стоял. Они меня… в доме, с домом… моя сила, та сила, смешались, сплелись.
И тут княжич угадал.
— Каждому по делам его…
— Если я заберу ту вещь, то… он поправится? Источник?
— Не знаю, — пусть не сразу, но ответила Любава. — Давно уже вместе… сошлись… коль сумеешь, то пробуй.
Попробую.
Или нет.
Подобные вещи, они ведь не для таких, как я. Но я попробую. Потому как и той вещи, чем бы она ни была, тут плохо. Наверное.
Ладно.
Тут не то, чтобы разобрались, скорее ясно стало… ну, кое-как.
— Скажи, — время у нас еще есть, только покалывает под сердцем беспокойство. Свята… она же там, наверху. Жива ли? И если нет… и чем я ей помогу? То-то и оно. Но разум — одно, а сердце — другое. — Я смогу как-то на эту воду… не знаю, повлиять? Или помочь человеку, если ему помощь нужна? Или… не человеку?
— Нет, — ответила Любава. — Каждому… по делам его…
— А дети? Младенцы почему умирали? Мне так сказали, что… они умирали. Те, которых приносили сюда. Больных.
— Больному плохо. Взрослый боль телесную потерпеть может по-за ради того, чтобы выздороветь. А дитя от боли бежит… и душа его в теле держится некрепко.
Вот и получается, что…
Милосердие?
Источник не убивает. Он отпускает эти души. Только понять такое, принять тяжко.
Потом разберусь.
Щеки ведьмы бледнеют. И сама она прикрывает глаза.
Время.
Почти иссякло время.
— Род Афанасьев. Ты от него? А потом что? Кто пришел на твое место?
— Дочь… сила… позвала… потянула…
— Ты с ней говорила?
— Со всеми.
— Но…
— Выбор…
— Тогда… кто я?
— Проклятое дитя, — ответила ведьма. — Иди… час неурочный… возвращайся… на ведьмину ночь… эта последняя, чую, для нас…
— Погоди… — я чувствую, как плывут, подергиваясь золотой рябью, стены. — Как мне понять…
И мир размывается.
А я… я оказываюсь наверху. На сей раз кашляю так, что едва легкие не выплываю на листья. И рот вытираю, из которого тянутся длинные нити слюны. И сглатываю их, а они все тянутся, тянутся. Руки дрожат. Ноги дрожат.
Но сажусь.
Слюна с кровью? Пусть будет платой за возвращение. Невелика, если подумать. Рядом лежит кто-то.
Розалия? Она… страшная какая. По платью только и можно узнать. Лицо темное, изрезано морщинами, словно шрамами. И рот раскрыт в немом крике. А на груди змея устроилась. Толстенная черная гадюка. Я таких и не видывала.
Страшно?
Нет, пожалуй. Меня эта змея не тронет.
— Если что, она сама виновата, — говорю змее.
И оборачиваюсь.
Свята…
Свята здесь. Сидит, согнувшись, над черным зеркальцем воды, зачерпывает её раскрытой ладонью, позволяя темным струйкам стекать сквозь пальцы.
Живая!
— Свята! — я пытаюсь встать, но ноги подламываются. — Ты…
Она поворачивается ко мне.
— Холодная, — говорит. — Я попробовала… такая холодная, что просто зубы сводит.
Живая…
— Я не собиралась, но так пить хотелось… думала, что все равно ведь умру, так хоть попробую, какова она на вкус…
Живая. И я добираюсь-таки до нее, на четвереньках, по листьям, которых много и руки в них проваливаются, и ноги тоже проваливаются, и сама я проваливаюсь едва ли не по шею.